ПО ПОЛЬЗОВАНИЮ САЙТОМ ТОЛКОВАНИЕ

Притча о мытаре и фарисее (Лк.18:9-14)

🔸«Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как сей мытарь. Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть от всего, что приобретаю. Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо, но, ударяя себя в грудь, говорил: “Боже! Будь милостив ко мне, грешнику!” Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более нежели тот. Ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится» (Лк.18:9–14).

🔸Толкование
🔸Митрополит Антоний Сурожский 

Мы привыкли презирать и осуждать фарисея: нам кажется, что сегодняшнее Евангелие дает нам на это право – он будто осужден Самим Христом. Но мы забываем, что надменная праведность фарисея стоила дорого ему и подобным ему людям. Это были люди подвига и убеждения; по коротким словам, которые о нем сказаны в Евангелии, он постится дважды в неделю, то есть воздает Богу не только то, что должен бы воздавать по закону, но больше, сверх меры: он дает Богу от своего усердия. И одновременно он дает значительную часть своего дохода нуждающимся, то есть и к людям тоже он обращен каким-то, хоть и суровым, подвигом жизни. Поэтому нельзя легко судить о нем. Фарисеи были люди, которые были готовы понести тяготу своего подвига; но разбивался этот подвиг о правду Божию на том, что из своего подвига они черпали сознание какой-то мнимой праведности, а любви не достигали.

Вот он вошел в храм, не остановился у притолоки, не вспомнил, что находится в храме Бога Живого, что нет твари, которая не должна бы пасть перед Ним в трепете, в ужасе, в любви. Он пришел твердым шагом и занял свое место в храме – он на это место “имеет право”; он живет достойно, по правилам Церкви, и потому стоит он там, где имеет право стоять.

Разве это не страшно и не осуждающе похоже на нас? Как часто мы знаем, что у нас есть перед Богом, среди людей место и что есть у нас место, я не говорю – в вещественном храме, но в том таинственном, незримом храме, который есть мироздание, трепетно собранное вокруг Живого Бога своего. Мы тоже часто думаем: “Мое место – тут, а его – там”.

А “там” стоял человек, который по суду людскому действительно не имел никакого пути вперед, в передние ряды праведников Господних. Он был собирателем податей, но как он отличался от современных! Он просто был прислужником оккупантов-римлян, которые поработили народ израильский, всячески его притесняли и искали в его же среде таких людей, которые будут только заниматься побором, сбирать их дань. И конечно, такие люди были всеми ненавидимы, потому что законом их жизни было вымогательство, была твердость, была жестокость, была беспощадность.

Но одному, видно, этот мытарь научился в той страшной, жестокой жизни, которую он вел среди себе подобных и среди жертв ожесточения людского. Он научился, что не выжить человеку в страшном человеческом обществе, если хотя бы на мгновение не будет приостанавливаться закон, если хотя бы на мгновение не будет проявляться жалость, милосердие. Если все будет идти по писанному, если все будет делаться так, как по праву можно поступать, то ни один человек не уцелеет.

И вот он стал у притолоки, зная, что по правде людской и по правде Божией он заслуживает ту же беспощадную жестокость, какую он сам применяет изо дня в день; и он стал там, бия себя в грудь, ибо знал, что заслужить никакого милосердия нельзя, – милосердие не заслуживается, никакого милосердия купить нельзя, ни быть достойным его нельзя – его только вымолить можно; оно может прийти как чудо, как непонятное, совершенно неожиданное чудо, когда праведность склоняется перед грехом, когда милосердие вдруг прорывается там, где должна бы проявиться правда – высокая, беспощадная правда. Он стоит весь в грехе своем, не смея войти в область правды Божией, потому что там для него нет прощения, а стоит он у притолоки, надеясь, что до края этого храма, до края праведности и через край ее перельется милость, жалость, сострадание, милосердие, что с ним случится незаслуженное и невозможное.

И потому что он верит в это, потому что жизнь его именно этому научила – что случается невозможное, и только невозможное делает жизнь людскую возможной, – он стоит, и до него доходит Божие прощение.

Христос нам говорит, что этот ушел более оправданным, чем другой. Фарисей не был просто осужден: до часа смертного можно надеяться на прощение, и он был праведен, он был труженик, он вкладывал усилие души и тела в праведность свою. Она была бесплодна, из нее не высекалась даже и искра сострадания и любви – и, однако, это была праведность… А неправедность получила прощение.

Вот, подумаем об этом; подумаем о том, во-первых, являемся ли мы хотя бы фарисеями, есть ли в нас вообще какая-то правда, правда перед людьми, с доброделанием, правда перед Богом – то есть отдаем ли мы Ему должное, то, на что Он просто имеет право? А потом поставим перед собой вопрос: лишенные даже и праведности фарисея, не являемся ли мы такими же, как и он, безлюбовными, бессердечными, мертвыми душой? Как мы смотрим на ближнего – в храме, вне храма, в жизни, в семье, на работе, на улице, в газете, везде: единичного ближнего и коллективного ближнего? Как мы на них смотрим, как мы о них судим, не имея опоры даже в истинной, хотя и мертвой, праведности фарисея?.. Аминь.

***

Я хотел бы остановиться на трех чертах сегодняшней притчи. Первая – это самодовольство фарисея, его надменность. Он знал – и в этом он был прав, – что он неукоснительно выполняет все внешние предписания Закона; он делал все, что требовал Закон, – но оставался чужд духу Закона. Он был исполнителем Закона, но не был его живым воплощением, живым выразителем. И его надменность порождалась его исполнительностью: он забывал, что суть Закона – взаимоотношения любви между Богом и человеком. И все же Бог не отверг его: только он ушел из храма домой менее освященным, менее приблизившимся к Богу, чем мытарь, потому что сердце его не было открыто Богу, он ничего не знал о любви, а знал только обязанности, долг и исполнительное отношение к жизни.

И вот – кто из нас может похвалиться, что, живя по Евангелию или идя путями Церкви, мы в совершенстве отождествляемся с тем, что составляет их сущность: любовь Божия, общение с Богом, забвение себя, всецелая самоотдача в радости и благоговейном трепете?

Две другие черты касаются мытаря. Прежде всего, он знал, что он недостоин быть среди народа Божия, знал, что он грешник, то есть тот, кто отделен от Бога, кто разделен внутренне вихрем страстей, жадностью, страхом, ненавистью, вожделениями; что он в конфликте с окружающими, потому что для них он хищник, и что гордиться ему нечем. Он только мог надеяться, что Бог будет милостив к нему, что Бог прозрит глубже, чем его жизнь, чем его дела, чем что бы то ни было, кроме как то, что он также создан по образу Божию и что Бог разглядит в его внутренней потемненности и внешней отвратительности ту искру света, которая все еще роднит его с его Творцом – и не отвергнет его вконец.

И это привело его к такому состоянию, которое так дивно в нем: он не решился даже войти в область Божию, в святую область, какой был Храм, какой есть Церковь. Он стоял на пороге, зная, что это земля святая, что Моисей снял обувь свою прежде, чем приступить к Купине Неопалимой, – а здесь было больше, чем Купина Неопалимая, здесь было Божественное присутствие. И он стоял, и бил себя в грудь, и молился: Боже, милостив будь ко мне, грешному!..

Вот чему мы должны научиться. Когда мы приходим в церковь, мы приходим в область Божию; человеческим грехом весь мир предан во власть зла, а храм – такая область, такое место, которое безраздельно посвящено Богу, место, где среди обезбоженного мира Бог у Себя дома, место, где Он царит. И мы должны вступать в церковь с тем чувством трепетного благоговения, которому нас учит мытарь, зная, что мы недостойны быть в присутствии Божием, что мы не можем поднять глаз наших, чтобы взглянуть в очи Божии, – хотя, если мы их подымем, то встретим в них все милосердие, и все сострадание, и всю любовь; и что каждое движение, каждая мысль, каждое слово, произнесенное в этой области, должны быть созвучны святости Божией; и вести себя в церкви мы должны как люди, находящиеся в Его присутствии, и с сердцем трепетным, полным покаяния, полным благодарности, полным любви и полным надежды.

Научимся же от фарисея и от мытаря, чего нам избегать и чем нам становиться; и тогда мы встретим Господа в Его милости, в Его любви, Господа, распятого по любви к нам и воскресшего, чтобы уверить нас, что даже самый темный из наших грехов – убийство Сына Божия, ставшего Сыном Человеческим, – бессилен отлучить нас от Бога и истощить, погасить, убить Божественную любовь. Слава Богу нашему! Аминь.

Источник: Антоний Сурожский, митрополит. Проповеди. [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»

🔸Митрополит Иларион (Алфеев) 

В литургическом календаре Православной Церкви Неделя о мытаре и фарисее предшествует Неделе о блудном сыне. В Евангелии от Луки, напротив, притча о мытаре и фарисее следует за притчей о блудном сыне, находясь от последней на расстоянии двух глав. В этом соседстве двух притч есть определенный смысл. И та и другая построены на сопоставлении двух функционально сходных образов: с одной стороны, фарисей и старший сын, олицетворяющие фарисейское благочестие, с другой – мытарь и младший сын, символизирующие покаяние. Не случайно Церковь на раннем этапе, когда еще только формировался ее литургический календарь, усмотрела сходство между обеими притчами и поместила их в один отрезок литургического года – перед Великим постом. В Евангелии от Луки они также вмещаются в один хронологический промежуток – в повествование о последнем путешествии Иисуса в Иерусалим.

Притче о мытаре и фарисее предшествуют три сюжета: исцеление десяти прокаженных (Лк. 17:11–19), поучение о втором пришествии (Лк. 17:20–37) и притча о докучливой вдове (Лк. 18:1–8). Согласно Евангелию от Луки, притча о мытаре и фарисее – последняя в серии притч, произнесенных Иисусом на пути в Иерусалим. Это единственная притча Иисуса, в которой фарисей выступает в качестве действующего лица.

Адресатом притчи являются фарисеи: именно они считали себя праведниками и ставили свои добродетели себе в заслугу. Фарисеи любили молиться, но делали это напоказ, за что Иисус жестко критиковал их в Нагорной проповеди. Там же Он дал совет ученикам, как они должны молиться: не напоказ, а втайне и не уподобляясь язычникам в многословии (Мф. 6:5–8). Притча о мытаре и фарисее может служить иллюстрацией к этим словам.

Действие притчи происходит в храме Иерусалимском единственном месте, которое могло быть обозначено термином τὸ ἱερόν (буквально: «святое», «святилище»). Храм, отреставрированный, а фактически в значительной своей части заново отстроенный Иродом Великим, представлял собой внушительный архитектурный комплекс, включавший крытые и открытые пространства. С южной стороны в храм входили через Двойные врата, за которыми располагался Двор язычников – место, доступное для неевреев. За этим внешним двором следовал внутренний, называемый Двором женщин, – туда могли входить все евреи, включая женщин, но не могли входить язычники. Во Двор израильтян могли входить только ритуально чистые мужчины, в святилище – только священники, а в святое святых – только первосвященник один раз в год. Фарисей, очевидно, молился во Дворе израильтян, в непосредственной близости от жертвенника.

Где молился мытарь, мы не знаем – возможно, он также вошел во внутренний двор. Он стоял «вдали» от фарисея, но на таком расстоянии, что фарисей его заметил.

Контраст между двумя персонажами притчи подчеркивается выразительными подробностями. Фарисей встал вблизи от жертвенника, мытарь вдали. Фарисей, вероятно, молился, подняв очи вверх, как это было принято; мытарь не смел поднять глаза на небо. Фарисей стоял прямо и, по-видимому, не двигался (такой смысл может иметь причастие σταθείς – «встав», то есть встав неподвижно); мытарь сопровождал молитву ударением себя в грудь. Молитва фарисея была рациональной, молитва мытаря – эмоциональной. Фарисей молился долго, перечисляя свои добродетели, но не повторяясь; мытарь произносил одну и ту же краткую формулу. Фарисей молился про себя (πρὸς ἑαυτόν – буквально: «к себе»), мытарь – вслух (λέγων – «говоря»). Фарисей мог наблюдать за мытарем, видеть его движения и, возможно, слышать его голос; мытарь не наблюдал за фарисеем и, по-видимому, не замечал его. Фарисей был сосредоточен на себе, мытарь на Боге.

Указывая на универсальный для иудейской традиции обычай молиться вслух, исследователь настаивает на том, что фарисей следовал этому обычаю, а выражение πρὸς ἑαυτόν предлагает понимать как «сам с собой». По его мнению, молясь вслух, фарисей тем самым рекламировал свои добродетели, обращая молитву в назидательный урок для других. Такое понимание возможно, хотя из содержания притчи оно напрямую не вытекает.

Отметим, что выражение ὁ φαρισαῖος σταθεὶς πρὸς ἑαυτὸν ταῦτα προσηύχετο, в Синодальном переводе звучащее как «фарисей, став, молился сам в себе так», допускает по меньшей мере три варианта перевода в зависимости от того, к чему относится πρὸς ἑαυτόν, – к тому, что ему предшествует, или к тому, что за ним следует; а также в зависимости от понимания смысла выражения πρὸς ἑαυτόν: 1) «встав, молился про себя, говоря»; 2) «встав сам по себе, молился, говоря»; 3) «встав, молился о себе, говоря». Мы, однако, придерживаемся понимания, выраженного в Синодальном переводе.

В глазах фарисея мытарь был представителем той категории лиц, которая заслуживала полного презрения. Мытари собирали налог в пользу римлян: одно это делало их ненавистными в глазах правоверных иудеев. Для фарисея мытарь был синонимом грешника. Отметим, что часто встречающееся в Евангелиях словосочетание «мытари и грешники» (Мф. 9:10; Мк. 2:15; Лк. 15:1) не было изобретено евангелистами. Они заимствовали его из лексикона фарисеев и книжников (Мф. 9:11; Мк. 2:16; Лк. 5:30). Это было расхожее, часто употреблявшееся словосочетание, как и аналогичные смысловые пары, использованные Иисусом: мытари и блудницы (Мф. 21:31–32), язычник и мытарь (Мф. 18:17). Мытари, блудницы и язычники в восприятии правоверного иудея стояли примерно на одном уровне, занимая низшую ступень в человеческой иерархии.

Отношение фарисеев к мытарям выражено в следующих словах Иоанна Златоуста:

В самом деле, скажи мне, что хуже мытаря? Он пользуется чужими несчастьями, участвует в плодах чужих трудов; о трудах не помышляет, а в прибыли берет себе долю. Так, грех мытаря – самый тяжкий. Мытарь есть не что иное, как обезопашенное насилие, узаконенный грех, благовидное хищничество. Что хуже мытаря, который сидит при пути и собирает плоды чужих трудов, – который, когда надо трудиться, нисколько об этом не заботится, а когда предстоит выгода, берет часть из того, над чем не трудился?

Молитва фарисея по форме соответствует молитвам, распространенным в иудейской традиции (исследователи отмечают наличие подобных молитв в талмудической литературе). Она начинается с благодарности Богу, как и подобает молитве праведника. Однако благодарение в первой же фразе молитвы сочетается с осуждением других людей: фарисей не видит в них ничего положительного, они – грабители, обидчики, прелюбодеи. Примером человека, от которого фарисей внутренне дистанцируется, становится попавшийся ему на глаза мытарь, стоящий вдали. Он ничего не знает о нем, кроме того, что он мытарь, а следовательно, – такой же заслуживающий презрения персонаж, какими являются прочие упоминаемые им категории лиц.

Далее фарисей переходит к перечислению своих заслуг, среди которых называет, во-первых, пост дважды в неделю: имеется в виду полное воздержание от пищи от рассвета до заката, предположительно по понедельникам и четвергам. Во-вторых, он ставит себе в заслугу строгое исполнение заповеди о десятине, сформулированной в книге Второзакония в следующих выражениях: Отделяй десятину от всего произведения семян твоих… десятину хлеба твоего, вина твоего и елея твоего, и первенцев крупного скота твоего и мелкого скота твоего, дабы ты научился бояться Господа, Бога твоего, во все дни (Втор. 14:22–23). Возможно, акцент ставится на словах из всего, что приобретаю: фарисей дает десятину не только с того, что предписано законом, но и с того, что там не упомянуто (своеобразная «сверхдолжная заслуга»).

Фарисей в притче выступает прежде всего как символ гордыни. Фарисейскую гордыню отобразил в одним из своих посланий апостол Павел, который был фарисеем до обращения в христианство: Если кто другой думает надеяться на плоть, то более я, обрезанный в восьмой день, из рода Израилева, колена Вениаминова, Еврей от Евреев, по учению фарисей, по ревности – гонитель Церкви Божией, по правде законной – непорочный (Флп. 3:4–6).

Подобное же настроение олицетворяет фарисей. Соблюдая все предписания закона, и даже больше того, что предписано, ведя аскетический образ жизни (пост дважды в неделю не предписывался законом), фарисей из притчи был уверен в своей непорочности, столь очевидно отличавшей его от «прочих». Иоанн Златоуст пишет:

[%Пришли, – говорит Писание, – фарисей и мытарь в церковь помолиться, и начал фарисей перечислять свои добродетели. Я, говорит, не такой грешник, как все люди, или как этот мытарь. Бедная и несчастная душа! Ты осудила всю вселенную: для чего же еще оскорбила и ближнего твоего? Мало было бы тебе вселенной, если бы ты не осудила и мытаря? Поэтому ты обвинила всех и не пощадила даже и одного человека. «Я не таков, как все люди, или как этот мытарь: дважды в неделю пощусь, даю бедным десятую часть моего имущества». Надменные слова произнес! Несчастный человек!

Мытарь, напротив, становится символом смирения. Он олицетворяет то настроение, которое выражено в книге пророка Исаии: Так говорит Господь: небо – престол Мой, а земля – подножие ног Моих; где же построите вы дом для Меня, и где место покоя Моего?.. А вот на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего пред словом Моим (Ис. 66:1–2). Слушатели притчи вполне могли узнать человека, о котором писал пророк, в образе мытаря. Он один из тех нищих духом, о блаженстве которых Иисус говорил в Нагорной проповеди (Мф. 5:3). Стоит вновь процитировать Златоуста:

[%Что же мытарь? Услышав это, он не сказал: ты кто таков, что говоришь это обо мне? Откуда знаешь жизнь мою? Ты со мной не имел отношений, не жил, не проводил много времени. Почему так превозносишься? Кто свидетель твоих добрых дел? Зачем хвалишь сам себя? Зачем льстишь сам себе? Ничего такого не сказал мытарь, но, преклонившись, помолился и говорил: Боже, милостив буди мне грешнику! Через такое смиренномудрие мытарь сделался праведным. Фарисей вышел из храма, потеряв праведность, а мытарь вышел, стяжав праведность, – и слова победили дела. Один делами погубил праведность, а другой словом смиренномудрия стяжал праведность.

Следует, однако, отметить, что Златоуст несколько утрирует эффект, произведенный молитвой обоих героев притчи. Согласно ее тексту, после посещения храма оба и мытарь, и фарисей – отправились по домам, но сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот. Не говорится, что один был осужден, другой оправдан: говорится лишь о разных степенях оправдания. Возможно, использование в притче достаточно мягкой формулировки призвано подчеркнуть, что Бог принимает любую молитву, однако молитва смиренного более угодна Ему.

Молитва мытаря – Боже! будь милостив ко мне, грешнику! – стала одной из излюбленных в раннехристианской Церкви. Она вошла в молитвенную практику как монахов, так и мирян наряду с другими краткими молитвами, в том числе с молитвой Иисусовой, получившей распространение начиная с V века. Молитва Иисусова – «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго» – имеет очевидное сходство с молитвой мытаря и была составлена по образцу последней.

Следует обратить внимание на то, что, в отличие от фарисея, мытарь в молитве ничего не говорит о себе, кроме того, что он грешник (ἁμαρτωλός). Называя себя этим словом, мытарь исповедует свою греховность, не считая нужным перечислять грехи, подобно тому как фарисей перечислял добродетели. Исповедание собственной греховности – то всеобъемлющее чувство, которое оправдало мытаря в глазах Бога.

Притча завершается афоризмом: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. Эти же слова Иисус, согласно Евангелию от Луки, произнес за обедом в доме одного из начальников фарисейских, когда наблюдал, как званые выбирали лучшие места (Лк. 14:7–11). В Евангелии от Матфея эти же слова являются частью поучения, которое Иисус адресует народу и ученикам (Мф. 23:12). Одной из основных тем поучения является обличение книжников и фарисеев в лицемерии и ханжестве. Таким образом, афоризм, которым завершается притча о мытаре и фарисее, встречается у Матфея и Луки в общей сложности в трех разных эпизодах, что говорит о нем как об одном из наиболее характерных выражений Иисуса, суммирующем суть Его учения.

Основной смысл притчи можно выразить в нескольких простых формулах: 1) Бог смотрит не на заслуги человека, а на его сердце; 2) жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Бог не презрит (Пс. 50:19); 3) каждый человек грешен перед Богом; сознание собственной греховности и искреннее покаяние оправдывают человека в глазах Божиих больше, чем дела закона (Рим. 3:28); 4) никакие добродетели, сколь ценны они ни были бы сами по себе, не могут быть поставлены человеком себе в заслугу; 5) спасение человека зависит не от суммы его заслуг, а от милости Божией.

Последняя тема является связующим звеном между притчей о мытаре и фарисее из Евангелия от Луки и притчей о работниках в винограднике из Евангелия от Матфея.

Источник: Иисус Христос: жизнь и учение: в 6 кн. / Митрополит Иларион (Алфеев). — Москва : Изд-во Сретенского монастыря : Эксмо, 2016-. / Кн. 4: Притчи Иисуса. — 2017. — 607 с.

🔸Епископ Александр (Милеант)

Эта притча дополняет предыдущие две притчи о милосердии Божием тем, что показывает, как смиренное осознание человеком своей греховности важнее для Бога мнимых добродетелей гордецов.

Вероятно, фарисей, о котором рассказано в этой притче, не был плохим человеком. Во всяком случае, он никому не делал зла. Но, как видно из притчи, он и настоящих добрых дел не совершал. Зато он строго исполнял разные мелочные и второстепенные религиозные обряды, которые даже и не требовались ветхозаветным законом. Исполняя эти ритуалы, он был о себе очень высокого мнения. Он весь мир осудил, а себя оправдал! (Слова св. Иоанна Златоуста Люди с таким настроением неспособны критически оценить себя, покаяться, начать подлинно добродетельную жизнь. Их нравственная сущность мертва . Господь Иисус Христос не раз публично бичевал лицемерие иудейских книжников и фарисеев. Однако, в этой притче Христос ограничился только замечанием, что “пошел сей (мытарь) оправдан в дом свой более, нежели тот (фарисей)”, то есть: искреннее покаяние мытаря было принято Богом.

Приведенные здесь три притчи дают нам понять, что человек есть существо падшее и грешное . Ему нечем хвалиться перед Богом. Ему необходимо с покаянным чувством вернуться к Небесному Отцу и предать свою жизнь водительству благодати Божией, подобно тому, как заблудившаяся овца предала свое спасение доброму пастырю!

Следующие притчи учат нас следовать Богу в Его милосердии прощать и любить ближних независимо от того, близкие ли они или далекие нам люди.

Источник: Александр (Милеант), еп. Евангельские притчи. [Электронный ресурс] // Миссионерские Листки

🔸Протоиерей Виктор Потапов

Продолжая обличать Своих противников, особенно фарисеев, Христос произносит притчу, дополняющую предыдущие две – о заблудшей овце и о блудном сыне. Следующая притча – о мытаре и фарисее – записана в 18-ой главе Евангелия от Луки.

«Два человека вошли в храм помолиться», – так начинает притчу Господь. В их молитве Христос раскрывает состояние того и другого. «Молитва – есть зеркало духовного устроения, – говорят св. Отцы Церкви, – посмотри в это зеркало, посмотри, как ты молишься – и ты можешь сказать безошибочно, каково твоё духовное устроение». В молитве наиболее полно открываются наши хорошие и тёмные стороны, духовное умирание и духовное возрастание. Не случайно церковная книга «Триодь Постная» (заключающая в себе все богослужения, начиная с приготовительных к Великому Посту недель и кончая Великой Субботой) открывается с многозначительной стихиры: «Не помолимся фарисейски, братие…».

В притче фарисей предстоит перед нами как воплощение абсолютного самодовольства. Фарисей, исполнитель закона, соблюдающий все религиозные правила, приходит и молится в благодарении: «Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как сей мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть от всего, что приобретаю и вот я прихожу и благодарю Тебя». Нужно сказать, что фарисей имел некоторые основания быть довольным собой. Ведь он был представителем интеллигентного слоя общества, был по-своему религиозен, образован и начитан; он, по-видимому, твердо хранил религиозные верования и традиции, выполнял религиозные предписания, давал на нужды своей религии десятую часть от своего имения. Очевидно, будучи человеком по-своему религиозным, он не делал явного зла и вполне возможно в житейском смысле был неплохим человеком, к которому, может быть, многие относились с большим уважением.

Но самодовольство фарисея как бы доминировало в том духовном состоянии, в котором он находился, настолько доминировало, что совершенно затмевало от него самого подлинную картину того, что происходило в его душе. Ничем не ограниченное самодовольство настолько его захватило, что он совершенно забыл, что все его так называемые добродетели теряют всю свою ценность и смысл перед судом Божиим.

А вот другой – мытарь, сборщик налогов. Эта профессия в древнем мире была окружена всеобщим презрением. Мытарь, по-видимому, ничего не исполняет от закона, но, чувствуя своё ничтожество, только бьёт себя в грудь и молится: «Боже, милостив буди мне, грешному!» Скромный мытарь сконцентрировал свои духовные силы на своей греховности, на своем несовершенстве перед лицом Бога. Он понимал всю тщетность оправдания внешними делами.

Вот эти два различных состояния. С одной стороны, молитва, начинающаяся с благодарения: «Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди». Это как будто призывание Бога, а на самом деле – утверждение своего «я», ибо сердцевина гордости, по преп. Иоанну Лествичнику, есть «бесстыдное проповедание своих трудов». Господь ведь знает душу фарисея, а он говорит: «Я не таков, как все прочие – грабители, обидчики, прелюбодеи, – я не таков, как сей мытарь». Фарисей как будто и верит, и любит Господа, как будто ищет Его помощи, а на самом деле унижает ближнего и бесстыдно превозносится, он подходит уже к величайшей степени гордости – отвержению Бога.

Зачем ему Бог, когда он всё выполнил и только хвалится перед Богом своими добродетелями? Иоанн Лествичник говорит, что «страсть гордости получает пищу от благодарения». Пока еще фарисей молится, но ещё немного – и он перестанет молиться, потому что молитва есть стремление к Богу, чтобы получить от Него помощь.

«Видал я людей, – говорит преп.Иоанн Лествичник, – устами благодаривших Бога и велихвалившихся в мыслях своих. Ясное доказательство на это представляет фарисей, описанный в Евангелии, когда он сказал: «Боже, благодарю Тебя».

Самодовольный фарисей всерьез думает, что он достиг совершенства, что он знает всё. Тот, кто думает, что ему нечему больше учиться, никогда большему и не научится. Мало того, он откатывается назад. Откатился и фарисей, и самым большим его падением оказалось, что он стал осуждать других. Самодовольный всегда замыкается в себе, отделяется от других. Тогда неизбежно иссякает в нём любовь и вместо неё появляется осуждение других, презрение к ним. Самодовольство ослепляет и понуждает довольствоваться малым, делает человека нравственно минималистом, который доволен своими легкими внешними успехами и думает о количестве, а не качестве своих добрых дел. Вот и фарисей называет цифры: два раза пощусь, отдаю десятую часть…

Эти счёты не нужны Богу. Ему нужно наше сердце. Думание о количестве добрых дел приводит к законничеству, формализму. Все это было свойственно тем, кто принадлежал к секте фарисеев. «Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, – говорит Господь, – то вы не войдёте в Царство Небесное» (Мф. 5: 20). Важно здесь отметить слова Спасителя: «…если не превзойдёт». Этим словом Господь указывает на ограниченность фарисеев и их подхода к духовной жизни. А есть и другой подход. Авва Антоний сказал однажды авве Пимену: «В том состоит делание человека, чтобы грехи свои полагать на главу свою перед Богом». Это подход к Богу того, кто нуждается в Нём, чтобы очистить свои грехи. Поэтому-то мытарь и молится: «Боже, милостив буди мне, грешному», – он нуждается в Боге, он просит, понимая, что ничего еще не сделал, он не проповедует своих, может быть, и имеющихся добродетелей, но не их, а «грехи свои полагает на главу свою перед Богом».

«Гордость есть уничтожение добродетели», – говорит Иоанн Лествичник. В древних книгах и на старых народных лубках можно встретить изображение мытаря и фарисея; изображается фарисей, мчащийся на колеснице, и мытарь, идущий пешком. Стремятся они оба в Царство Небесное. Мчится фарисей на колеснице и надеется на ней въехать в Царство Небесное, его колесница снабжена всем необходимым для достижения цели, но в последний момент она ломается, и мы видим на древних картинках, что пешеходящий мытарь его перегоняет.

Для настоящей духовной жизни нужно себя приучить соблюдать равновесие между проявлениями внутренней и внешней религиозности. Необходимо соблюдать закон – заповеди Божии и церковные уставы. Но этого мало. Если бы мы так стали работать для Господа, то в этой работе были бы подобны человеку, который, по словам Лествичника, «думает выплыть из пучины, гребя одной рукой». Нужно обладать еще смирением мытаря.

Нужно ненавидеть возношение фарисея и падения мытаря. Мытарь вышел из храма более оправданным, но это еще не значит, что он уже в Царствии Небесном. Ефрем Сирин, учитель покаяния, автор великопостной молитвы «Господи и Владыка живота моего», заповедует нам в этой молитве зреть (видеть) наши прегрешения и не осуждать брата.

Молитва и добрые дела тщетны, если они совершаются не для Бога, а для мира, для нашего тщеславия. Тщетно всякое доброе дело, делаемое напоказ.

Тщеславие в своей основе есть, по единодушному определению Отцов Церкви, «упование на своё тщание», «отвержение Бога», «отгнание Его помощи». Ибо делая что-либо напоказ, я совершаю это вовсе не для того, чтобы воздать должное Богу, возвратить Ему приумноженный талант: «Это Твоё»,– но для того, чтобы люди меня хвалили. Этим я только утверждаю своё «я», ибо люди мне нужны здесь только для того, чтобы они мне воздали хвалу. Это «видимый» идол, по определению Святых Отцов. Я служу здесь не Богу, а людям, но и им-то служу не для них, а для себя. Фарисей уже отвергает Бога. Он приходит в храм и говорит: «Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как сей мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть от всего, что приобретаю. Стало быть, я хорош. Ты меня создал, я ещё Тебя благодарю, Твоя помощь может быть нужна тому мытарю, но не мне, я ещё кланяюсь Тебе, но Ты мне уже не нужен». Это отношение человека, который во главу своей жизни ставит своё «я», свою добродетель.

Фарисей исполняет закон и закон трудный, ибо нелегко следовать всем предписаниям закона, хотя бы и Ветхого, но тщетно это, ибо у него нет смирения.

Одному Святому Отцу встретился диавол и сказал ему: «Во всём я подобен тебе, кроме одного: ты не спишь, и я бодрствую, ты постишься, и я ничего не ем, но ты побеждаешь меня смирением». Верные последователи Христа познаются не делами, а смирением. Я могу накормить кого-нибудь во имя Божие, не приписывая ничего себе, и буду иметь в этом случае истинное христианское делание. А если я буду делать то же самое, но по каким-либо другим соображениям, для каких-либо других целей, каковы бы они ни были, дело это будет не Христовым…

Притча о мытаре и фарисее – это призыв Христа подумать и искоренить фарисейство, живущее в каждом из нас. Церковь спешит на помощь. В первую приготовительную к Великому Посту неделю Церковь в своих богослужениях говорит нам: «Иди, обучайся и у фарисея, и у мытаря. У одного учись его делам, но отнюдь не гордости, ибо дело само по себе ничего не значит и не спасает, но помни, что и мытарь ещё не спасён, а является только более оправданным перед Богом, чем украшенный добродетелями фарисей».

Крепко запомним слова Христа: «Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет; а унижающий себя, возвысится» (Лк. 18: 14).

Источник: протоиерей Виктор Потапов «Евангельские притчи»

🔸Николай Иванович Виноградов

При объяснении предшествующей притчи было сказано, что в молитве к Богу, как Существу все святому, требуется постоянство, усердие; не менее того требуется в молитве смирение и полнейшая покорность воле Божией. Настроение сердца по тому и другому требованию делает его из робкого мужественным, из упорного смиренным. Само собой разумеется, что по таким благотворным, действиям молитвы на сердце человека нельзя не ценить ее. В притче о мытаре и Фарисее, Божественный учитель, обращая свою речь к самодовольным презрителям ближних, для назидания таких людей, представляет пример смиренной молитвы в лице мытаря. «Сказал также, к некоторым, которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других, следующую притчу: два человека вошли в храм помолиться: один Фарисей, а другой мытарь». Оба они заняты были молитвою; но так как они оба делали одно и тоже, то тем назидательнее остановить внимание на каждой из этих личностей, представленных в притче, и на их упражнении в молитве. Правда личность Фарисея-лицемера и сребролюбца во все времена и у всякого народа заслуживала презрение по своему взгляду и отношению к чувственному богатству, но тем не менее мы должны указать на некоторые светлые черты в личности приточного Фарисея. Так этот Фарисей был человек признанной честности по своим обязанностям к людям, но он не был не известен и по своим обязанностям к Богу. Несомненно он ходил в храм, при том не только в великие праздники, но как истый Израиль при всяком нужном случае, требующем посещения храма Божия. В храме он присутствовал, стоя, и притом поодаль, как сепаратист по духу и имени; он таким образом отделял себя от нечистых, по его мнению, богомольцев, выводя вероятно своеобразное заключение из слов о грешном Израиле-богомольце, переданных св. пророком Исаиею: «остановись, не подходи ко мне, потому что я свят для тебя», хотя, с другой стороны, он воображал в себе духовного воина, готового отражать стоя веяния духа лукавого. Во всяком случае упоминаемый в притч Фарисей, стоя сам по себе: σταθεὶς πρὸς ἑαυτόν, или, что тоже, καθ’ ἑαυτόν, молился Богу, будучи для всех видим. Какое же содержание и смысл его молитвы?

Душевно Фарисей благодарил Бога, но в тоже время, не признавал себя обыкновенным смертным. Он говорил про себя в молитве: «несмь якоже прочий человецы», и прочие безумные глаголы Благочестие, на которое он указывал, как нравственный мотив молитвы, давало внешнюю, для всех заметную окраску недельной его жизни; он постился два раза в неделю, т. е., в четверг и понедельник, два дня, в которые Моисей для молитвы должен был всходить и нисходить по Синаю. И в своей трудовой жизни показывал, что принимал на себя задачу служить своему Богу; десятую часть всего своего прихода посвящал он Господу. Для всякого стороннего наблюдателя это могло быть внешним доказательством благочестия его в обыкновенной жизни. Мало того, мы видим Фарисея в храме молящимся за самого себя.

Совершенно отличный и до резвости противоположный тип по отношению к Фарисею составляет мытарь. Мытарь, не смотря на то, что, по прежде данному нами объяснению Филологического значения этого наименования, был представителем человека зажиточного, умел в месте общественного для молитвы собрания, или в храме поставить себя так, чтобы не быть приметным для других, не развлекать таким образом их и быть самоуглубленным в самом себе. Это душевное его состояние наглядно выражалось тем, что он, став вдали (не от Бога, конечно, ибо близок Господь к сокрушенным сердцем), не смел даже поднять глаз на небо», к престолу Живущего на небесах; стоя вдали от алтаря Господня, мытарь в храме не воздевал рук при молитве, но бил ими себя в грудь, выражая тем свою сердечную скорбь и самообвинение. Но признавая себя достойным осуждения за грех, мытарь чрез вырывающийся из его груди молитвенный вздох признавал себя бессильным избавиться, от гнетущего его чувства греха и потому просил милости у Бога: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику» взывал он. Слова покаянной молитвы мытаря тем более были сосредоточены и тем глубже возникали из тайников его смиренной души, что он при молитве не обращал внимания на стоявшего впереди его Фарисея, не выставлял себя как этот, когда последний в горделивом чувстве самооправдания старался в молитве указать на свои достоинства сравнительно с недостатками мытаря. Но как ни различались по настроенности в своей молитве мытарь и Фарисей, представленные в Евангелической притче, они сходны были между собой в том, что не называли Бога отцом – имя Бога открытое в новом завете, а просто Богом Впрочем, с другой стороны, по различным основаниям они так говорили, выражая свое молитвенное отношение к Творцу неба. Фарисей взывал в своей молитве просто: «Боже!», потому что ему в душе недоставало молитвенной любви; этой любви не недостает мытарю в его сердечном настроении при молитве, но он не смеет назвать Бога своим Богом вследствие глубокого создания своего крайнего недостоинства. В чувстве этого своего недостоинства он называет себя безусловно грешником, не ссылаясь ни на свою мрачную личную судьбу, ни на увлекающие примеры окружающей среды.

Черты, легко уловимые для читателя притчи в образе мытаря, не совсем пригодны для современного человека, выражающего свое молитвенное настроение и душевное расположение в храме. Само собой разумеется, когда мы говорим это, то разумеем ту обособленность мытаря, которой он держался в храме. Эта обособленность могла обратить на мытаря не меньшее внимание, чем на Фарисея. Между тем как в св. Евангелии сказано, что, когда ты постишься, то лицо твое умой, чтобы не казаться со стороны внешне постящимся, и Отец твой, видящий втайне, воздаст тебе яве. В силу этого текста в мытаре важно и существенно заметить внутренние черты, а не внешнее их выражение. Это – смирение, сосредоточенность, самоуглубление во время молитвы, предохраняющее от ханжества, столь резко бросающегося в глаза лицам высокоразвитым, понимающим впечатление минуты. Сознание книжником своего глубокого смирения и недостоинства пред Отцом небесным, ниспосылающим благотворные лучи солнца, должно быть существенным признаком всякого искренно верующего. Только такой существенный признак молитвы дарует благодать Божию. Поэтому и говорится про мытаря, что он пошел оправданным в дом свой более, нежели тот. Существенный момент в этих словах св. Евангелия заключается в том, что грешник – мытарь пошёл домой из храма с отрадным чувством прощения, успокаивающим и смягчающим его сердце, воспринявшим действие милосердного Бога. В этом душевном состоянии мытаря и заключается то оправдание, о котором писал Апостол языков св. Павел, иначе называемый апостолом оправдания. Это оправдание св. Апостола и особенно предрасполагало к приятию слова Евангельского у тех народов, которым, как известно, проповедовал св. Апостол Павел. В заключение притчи для усиления в сознании читателя мысли о важности и существенности для мира и спокойствия душевного истины об оправдании приводится общее замечание: «всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится». Это замечание идет прямо против основной мысли лежащей в вероисповедном принципе протестантства, что человек оправдывается верою. Мысль о смирении, самоуглублении, как о проявлении деятельного настроения душевного, есть основная в исповедании Православной веры; она проходит чрез сознание всякого, который, будучи членом Православной Церкви, желает быть истинно и благотворно деятельным, умея совмещать успехи своего дела и служения, на какой бы ступени иерархической деятельности не находился, с чувством смирения и самоуглубления, близко граничащим с понятием о кротости. Замечательно, что такое высокое и столь дорогое чувство, как чувство смирения, внушаемое разобранной нами притчей, есть чувство, отличающее мир христианский от мира языческого. На это чувство, как на отличительное, указал один христианский проповедник, когда слушавший магометянин предложил вопрос: вы славитесь христианскими добродетелями, но имеете ли хотя одну из них предпочтительно пред нами? Стоило лишь христианскому проповеднику указать на нравственное чувство смирения, как магометянин замолчал.

Источник: Притчи Господа нашего Иисуса Христа : [Толкование] / [Соч.] Н. Виноградова, преп. Вифан духов. семинарии. Отд. 1-4. — Москва : Унив. тип., 1890-1891. / Отд. 1: Притча 1-7. – 1890. — 42 с.

Ошибка в тексте