Притча о блудном сыне (Лк.15:11-32)

🔸«У некоторого человека было два сына. И сказал младший из них отцу: Отче! Дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил сыновьям имение. По прошествии немногих дней, младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться. И пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней. И он рад был бы наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Пришедши же в себя, сказал: Сколько наемников у отца моего избыточествует хлебом, а я умираю от голода! Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: Отче! Я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим. Прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему. И когда он еще был далеко, увидел его отец его и сжалился и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: Отче! Я согрешил против неба и пред тобою, и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: Принесите лучшую одежду, и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги. И приведите откормленного теленка, и заколите. Станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк.15:11–24).

🔸Толкование

• Митрополит Антоний Сурожский 
• Митрополит Иларион (Алфеев) 
• Епископ Александр (Милеант)
• Протоиерей Виктор Потапов
• Николай Иванович Виноградов

🔸Митрополит Антоний Сурожский 

Каким образом можно перевести эту притчу, такую богатую и такую дивную, в понятия, которые относятся непосредственно к нам? Сейчас я попробую сделать это еще раз.

Как часто случается, что мы разрушаем глубокие, полные значения и смысла отношения, потому что привыкаем, что любящий нас человек дает, – дает щедро, дает постоянно, никогда не вспомнив о себе: просто дает; и как легко постепенно забыть дающего, помня только дары. Это случилось с блудным сыном, но это случается так постоянно в наших человеческих взаимоотношениях.

Взаимоотношения устанавливаются, потому что каким-то чудом мы вдруг человека увидим, действительно видим человека очами души во всей его красоте, в полном значении этого слова; и затем этот человек являет жизнью и величие, и щедрость души, и жертвенность. А потом постепенно человек для нас все больше утрачивает значение, а дары его – или ее – становятся все более вседовлеющими. Я не имею в виду дары вещественные; я имею в виду тепло, и ласку, и понимание, и столько других вещей. Источник забывается, обесценивается, и важна только вода, текущая из него ручейками.

И если мы и дальше продолжаем так относиться, то мы все больше и больше отрываемся от человека; человек существует для нас все меньше и меньше. Блудный сын сказал своему отцу: Отдай мне то, что будет моим, когда ты умрешь; иными словами: Давай согласимся, что ты больше для меня не существуешь; мне нужно только то, что ты можешь дать… И как блудный сын, мы тогда некоторое время живем из полученных даров; наше сердце еще согрето теплом, которое нам было дано, наш ум все еще живет богатством былого общения. Но постепенно и это истощается, потому что уже не питается от источника, и затем превращается в воспоминание, и мы делаемся голодными.

Все то время, что мы могли проживать полученные дары, мы были окружены людьми, которые хотели поживиться от того, что мы получили: мы были, как блудный сын, окружены людьми, которые облепляли его, пока он был богат богатством своего отца. Но когда ничего от богатства не осталось, они отпали. И оскудение вошло в его жизнь вторично: он отверг одно человеческое взаимоотношение, а теперь сам был отвергнут другими; он остался один… Он старался как-то пропитаться, но питаться было нечем, и он ходил изголодавшимся.

И вот часто в нашей жизни случается, что, оторвавшись от источника взаимоотношений, оказавшись отвергнутыми теми, которые думали, что они могут бесконечно пить от ручейков, струящихся через нас, мы оказываемся изголодавшимися. Если бы только в это мгновение мы могли осознать, что то, что мы забыли и утратили, – это качество живых отношений с Богом и живых отношений с людьми, которые нас окружают!

Мы не можем всю жизнь жить на подарках; жизнь возможна только в отношении к Богу, и в отношении к людям, как бы в непрерывном взаимообмене, когда мы столько же податели, сколько и приниматели щедрости людской и Божией. Но когда нам голодно, когда мы в отчаянии, когда мы, изголодавшись, умираем, – всегда ли мы вспоминаем, что мы отвернулись от Бога, от Живого Бога? Что мы отвергли живой Хлеб Небесный? Что мы создали с окружающими людьми ложные отношения, раздавая то, что не было наше, что было взято в то мгновение, когда оно было дано?

И тогда, значит, настало время нам задуматься глубоко и внимательно над самими собой, и понять, что мы согрешили против Неба, согрешили против отца, против брата, против ближнего, против сестры – против всякого человека вокруг нас. Согрешили – значит, порвали связь, стремясь освободиться от них, – нет, не совсем, – стараясь не иметь с ними отношений дарующего, а относясь, как побирушка, пиявка.

И тогда, значит, настало время возвращаться: домой, туда, к тем, кто питал нас, давал щедро, заботился, и, в конечном итоге, к Богу, Источнику всех благ.

Но так часто, пытаясь вернуться, мы встречаем не отца заблудшего сына: мы встречаем старшего брата, того, который никогда не имел подлинного взаимоотношения любви, дружбы, ни с нами, ни с отцом. Мы встречаем того, который может похвалиться, что он всегда был добросовестным, честно работал в доме отца, делал все, что нужно – но безразлично: выполнял, как выполняют обязанность, которой не избежишь, или же как сделку: как работу за плату, работу ради обеспеченности, труд в обмен за принадлежность к дому, за обеспеченность.

Нам надо, задуматься над этим; потому что в нашем опыте человеческих отношений мы не всегда только блудный сын; мы так часто являемся старшим братом, и приходящего к нам и говорящего: Я выпал из общения с тобой по своей вине, я вел – или вела – себя паразитом, я хочу теперь быть другом! – встречаем словами (или жестом): Было время, я тебе был другом! Было время – мы жили в общении, которое мне было драгоценно, – ты разбил, разбила его! Раны мои зажили, не хочу я больше раскрыться! Для меня ты – прошлое; ты мертв, мертва; иди к другим, чтобы они вернули тебя к жизни… Как часто мы являемся старшим братом?

И мы поступаем так непохоже на отца, который ни в какую минуту не переставал любить заблудшего сына, даже в момент, когда этот заблудший отрекся от него, отверг его, ждал, когда же ты умрешь, чтобы распоряжаться всем, что этот человек накопил годами труда, мудрости, годами жертвенной любви. Отец никогда не переставал любить; старший брат перестал – или, вернее, никогда и не любил, только имел деловые отношения с теми, кто его окружал.

А отец вперед бежит, чтобы встретить заблудшего: случалось ли нам когда-либо поступить так? Когда кто-то оскорбил нас глубоко, жестоко, – сделали ли мы когда-либо первый шаг, помня, что потерпевшему обиду легче сделать первый шаг, потому что он не унизителен, он не чреват страхом: а вдруг меня отвергнут? – тогда как обидчик в ужасе от предстоящего унижения, а может быть, и отвержения… Сделали ли мы когда-либо первый шаг, чтобы вернуть к жизни того, кто духовно, человечески мертв? Готовы ли мы были дать ему его первую одежду, то есть окутать его былым взаимоотношением? Готовы ли мы были, когда он промотал наше сокровище, унизил нас, обокрал нас, доверить ему наш перстень, дающий ему власть над нашей личностью, нашим имуществом, нашей честью? Дали ли мы ему, как говорит притча, обувь на ноги его, чтобы он мог ходить, и ходить безопасно?

Задумаемся в таких категориях; и если мы так задумаемся, каждый из нас сможет обнаружить, на чем он стоит; в каждом из нас переплетаются все элементы этой трагической и дивной притчи. Но недостаточно обнаружить это; обнаружив, кто мы, мы должны сделать что-то; мы должны принять решение, мы должны отречься от той личности, которой мы были до сих пор, вернуться, и просить о прощении, о милости. Просить прощения у Бога легко, потому что Бог видимо, осязаемо никогда не отсылает нас пустыми от Себя, никогда не говорит нам уйди от Меня! Но просить прощения у тех, которых мы оскорбили, и которые обидели нас…

Подумаем над этим: на следующей неделе мы будем вспоминать падение человека, вспоминать, как человечество утратило рай, единство с Богом, единство друг с другом, гармонию с тварным миром, – все потеряло. Сегодня – последнее предостережение; мы можем сделать что-то в течение наступающей недели – не все, но что-то, так, что когда мы предстанем перед Судом, мы бы взглянули на Судию и сказали: Оправдания мне нет, – но я сделал, что мог; помилуй и спаси! Аминь.

Источник: Антоний Сурожский, митрополит. Проповеди. [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»

🔸Митрополит Иларион (Алфеев) 

Притчи о заблудшей овце и о потерянной драхме в Евангелии от Луки подводят к главной притче Иисуса, посвященной покаянию и любви Божией, – о блудном сыне.

Без преувеличения можно сказать, что притча о блудном сыне – самая известная из всех притч Иисуса Христа. Она представляет собой одно из наиболее сильных свидетельств о милосердии Бога в Евангелии и во всей мировой литературе. Чарльз Диккенс называл притчу о блудном сыне величайшей короткой историей из всех когда-либо написанных.

Образы милосердного отца и его несчастного, потерявшегося сына прописаны в притче с такими многочисленными и трогательными подробностями, что на протяжении веков притча становилась источником вдохновения для богословов, философов, писателей, поэтов и художников. Русский композитор Сергей Прокофьев написал на сюжет притчи балет, англичане Артур Салливан и Бенджамин Бриттен, соответственно – ораторию и оперу. Знаменитая картина Рембрандта «Возвращение блудного сына» – одна из многих в длинном списке произведений изобразительного искусства, посвященных этой притче, наряду с полотнами Рубенса и Дюрера. Шекспир использовал сюжет притчи при работе над драмами «Венецианский купец» и «Генрих IV». У Достоевского мотивы из притчи присутствуют во многих сочинениях, в том числе в романах «Подросток», «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы».

Притча содержится только в Евангелии от Луки и стоит на третьем месте в тетралогии притч, предваряемой словами: Приближались к Нему все мытари и грешники слушать Его. Фарисеи же и книжники роптали, говоря: Он принимает грешников и ест с ними (Лк. 15:1–2). Согласно Луке, именно фарисеи и книжники становятся основными слушателями притчи, хотя ученики также присутствуют. Несомненно, присутствует и народ, включая мытарей и грешников:

У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение.

По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно. Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожкáми, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему.

И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться.

Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. Но он сказал в ответ отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка. Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и всё мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся (Лк. 15:11–32).

Притча о блудном сыне – самая длинная из всех притч Иисуса. Ее можно разделить на четыре части, соответствующие четырем основным фазам развития сюжета. Первая часть служит прологом к повествованию: в ней обозначается исходный пункт истории, от которого разойдутся в разные стороны три сюжетные линии, связанные с тремя героями притчи. Во второй части центральное место занимает младший сын: описывается история его ухода из отеческого дома, его злоключений в далекой стране, его раскаяния и возвращения. Третья часть посвящена встрече отца и сына: фигура отца здесь является центральной. В четвертой части появляется третий персонаж притчи – старший сын; описывается его конфликт с отцом; однако образ отца доминирует и здесь.

В каком-то смысле притча о блудном сыне является сокращенным изложением всего Евангелия. Если бы из всех притч, произнесенных Иисусом, надо было выбрать одну, наиболее полно отражающую общий смысл Его вести, обращенной к человечеству, следовало бы выбрать именно эту притчу. Если бы во всем Новом Завете необходимо было обозначить образ, наиболее точно соответствующий тому, что Иисус говорил о Своем Отце, это был бы образ отца из притчи о блудном сыне. Если бы требовалось найти один символ, наиболее емко и лаконично отражающий христианское видение человечества в его взаимоотношениях с Богом, это был бы блудный сын.

Сюжет притчи отражает наиболее фундаментальные аспекты жизни человека, включая его место в семье и обществе. В древнем средиземноморском обществе, отмечает исследователь, каждый имел «социальную карту», которая определяла его место в мире: «…она говорила человеку, кто он, кто его родственники, как реагировать и как себя вести. В центре этой карты была семья, особенно отец; далее шли деревня, город, и так вплоть до границ мироздания». Социальная карта блудного сына включала его семью и его родной дом; после ухода из дома она расширилась до пределов далекой страны, но из нее были вынуты основополагающие элементы его самоидентичности, прежде всего его связь с отцом. И дело здесь не только в том, что он повзрослел и стал жить отдельно от отца, дело в том, что он разорвал связь с отцом, семьей, домом, отторгнув себя от той естественной среды, в которой он развивался как личность.

Уже в раннехристианскую эпоху в притче увидели универсальный смысл. В частности, некоторые толкователи понимали под старшим сыном ангелов, а под младшим человечество после грехопадения. Другие видели в старшем сыне израильский народ, в младшем – язычников. Третьи оспаривали правомочность такого рода толкований. Суммируя различные точки зрения, Феофилакт Болгарский писал:

«Небезызвестно мне, что некоторые под старшим сыном разумели ангелов, а под младшим – природу человеческую, возмутившуюся и не покорившуюся данной заповеди. Другие разумели под старшим израильтян, а под младшим – язычников. Но истинно то, что мы сейчас сказали, именно: что старший сын представляет собой лицо праведных, а младший грешников и раскаивающихся, и все построение притчи составилось из-за фарисеев, которым Господь внушает, что они, хотя бы сами были и праведны, не должны огорчаться принятием грешников».

Восприятие притчи в качестве символического описания того, что произошло с человечеством в лице Адама, характерно как для древних, так и для современных толкователей:

[%Не скрывается ли за сими словами «по прошествии немногих дней» тайна кратковременного пребывания Адама в раю? Совершив грех, Адам тем самым потребовал и добился раздела с Богом. Отделившись от Бога, он увидел наготу свою, то есть увидел: без Бога он – ничто. И Бог по милости Своей не отпустил его нагим, но сделал ему одежды – в соответствии с его умалившимся ростом; одел его в те одежды и отпустил (Быт. 3:21)… Произошедшее с Адамом повторялось и повторяется с миллионами сынов Адамовых, которые грехом отделились от Бога и со своим имением пошли в дальнюю сторону. Бог никого не принуждает оставаться с Ним, ибо Бог сотворил человека свободным и, будучи верен Самому Себе, никогда не желает побеждать сей человеческой свободы.

Прямой и непосредственный контекст, в котором была произнесена притча, составляла ситуация, сложившаяся вокруг Иисуса: с одной стороны, следующие за Ним по пятам мытари и грешники, алчущие слова Божия, жаждущие исцеления от недугов душевных и телесных, с другой – фарисеи и книжники, наблюдающие за этой картиной со стороны, с недоверием и брезгливостью, перерастающими в ропот и негодование. Почему Он уделяет столько внимания отбросам общества, а их, фарисеев и книжников, – носителей знания и благочестия, знатоков закона и Писания, элиту израильского народа – постоянно обличает и оскорбляет, называя лицемерами, порождениями ехидниными и другими обидными наименованиями? Кто Он такой, чтобы так радикально пересмотреть всю систему ценностей, на которой веками строилась жизнь еврейского народа?

Это возмущение и ропот фарисеев, это их неизменное сопротивление – будь то в мыслях или на словах – тому, что Он говорил и делал, постоянно преследуют Иисуса. И Он вновь и вновь считает нужным объяснить им, что пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию (Мф. 9:13; Мк. 2:17; Лк. 5:32). И может быть, желая вызвать их сочувствие, Он рисует перед ними образ отца, равно любящего обоих сыновей: старшего – праведного, верного отцу, никуда никогда не уходившего, всегда пребывавшего при нем, подобно тому как фарисеи считали себя всегда находящимися рядом с Богом; и младшего – блудного, грешного, прошедшего через глубокое нравственное падение, но все же вернувшегося к отцу. Он надеется, что в этих образах они узнают и себя, и тех, к кому они относятся с таким презрением, и ощутят, что перед Богом все виноваты и что Бог тем не менее всех любит.

Притча о блудном сыне начинается так же, как и другая притча о двух сыновьях (Мф. 21:28). Однако ситуация, описанная в первом стихе, не вполне типична для израильского народа. По закону Моисееву, «наследственный удел» после смерти богатого человека переходил к его сыну; если у него не было сына, то к дочери; если вообще не было детей, то к братьям или другим родственникам (Чис. 27:8–11). В том случае, если у человека было двое или более сыновей, «наследственный удел», как правило, получал старший. Это позволяло сохранять в неприкосновенности на протяжении многих поколений крупные земельные угодья, не дробя их на более мелкие – в соответствии с количеством детей в каждом новом поколении. Недвижимость, находящаяся на земле, переходила по наследству вместе с землей.

Существовала и другая практика, по которой при наличии у человека двух сыновей первенец получал в наследство две трети имущества, а второй сын – одну треть (Втор. 21:17). В любом случае первородство давало значительные преимущества (Быт. 25:31–34; 27:36–37).

Многое, кроме того, зависело от поведения детей и от воли отца. Как правило, дети получали наследство после смерти отца, но бывало, что отец разделял имущество между сыновьями при жизни. Премудрый Иисус, сын Сирахов, критикует такую практику:

Послушайте меня, князья народа, и внимайте, начальники собрания: ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай власти над тобою при жизни твоей; и не отдавай другому имения твоего, чтобы, раскаявшись, не умолять о нем. Доколе ты жив и дыхание в тебе, не заменяй себя никем; ибо лучше, чтобы дети просили тебя, нежели тебе смотреть в руки сыновей твоих. Во всех делах твоих будь главным, и не клади пятна на честь твою. При скончании дней жизни твоей и при смерти передай наследство (Сир. 33:18–24).

Отец в притче пренебрегает советом премудрого Иисуса и идет навстречу просьбе младшего сына, отдавая ему ту часть имущества, которую он должен был бы получить после смерти отца. Ответ отца на просьбу сына противоречит законам, по которым жило израильское общество во времена Иисуса. По тогдашним стандартам этот ответ был проявлением слабости. Любой слушатель Иисуса, особенно из числа фарисеев, ожидал бы, что отец из притчи окажет решительное сопротивление воле младшего сына.

Для обозначения имущества, или «имения», в притче употреблены два термина: οὐσία («имущество», «состояние») и βίος («жизнь», «состояние»). Отец разделяет между сыновьями свою «жизнь» – все, что было накоплено им самим и его предками.

Выражение разделил им имение не следует понимать в том смысле, что старший сын тоже получил часть наследства: из повествования следует, что он остался при отце и, следовательно, только после смерти отца мог получить свою долю. Маловероятно, что отец разделил имущество пополам между двумя братьями; скорее всего, младший получил меньшую долю. Причем, судя по тому, что по прошествии немногих дней он сумел, собрав все, что получил от отца, унести это с собой в далекую страну и там довольно быстро растратить, его доля выражалась в наличных средствах или в каком-либо движимом имуществе, которое он быстро распродал. Если даже он получил от отца часть недвижимости, выражение собрав все можно понять в том смысле, что все полученное от отца он продал, а с собой взял лишь вырученные деньги.

В далекой стране он жил не по средствам. Наречие ἀσώτως, переведенное как «распутно», можно перевести также как «распущенно», «расточительно». В чем заключалось распутство младшего сына, мы узнаём в конце притчи из уст старшего: он растратил деньги на блудниц.

В славянском переводе термин ἀσώτως передан словом «блудно», верно отражающим его содержание (слово «блуд» в славянском языке указывает на половую распущенность, но происходит от того же корня, от которого происходят глаголы «блуждать» и «заблуждаться»). Отсюда выражение «блудный сын», которое не употребляется в самом тексте притчи, но широко используется в комментариях на нее – как древних, так и современных. В русском языке слово «блудный», унаследованное от славянского перевода Евангелия, означает одновременно «виновный в блуде» и «заблудший». В переводе на другие языки этот подтекст, как правило, отсутствует: на латыни герой притчи обозначается как filius prodigus («расточительный сын»), по-английски – как prodigal son («распущенный сын»), по-немецки – как verlorener Sohn («потерянный сын»).

Страна, в которую ушел младший сын, была не просто далекой: она была языческой; таковыми были все страны, окружавшие Израильскую землю. И в самой Палестине некоторые регионы были густо населены язычниками, например страна Гадаринская, или Гергесинская, на восточном берегу Галилейского озера: именно поэтому там разводили свиней (Мф. 8:30; Мк. 5:11; Лк. 8:32), которые у иудеев считались нечистыми животными (Лев. 11:7–8; Втор. 14:8).

До тех пор, пока деньги были у героя притчи в кошельке, он беззаботно тратил их. Когда деньги иссякли, в стране наступил голод, и ему не оставалось ничего, кроме как заняться самым презренным и низкооплачиваемым делом. Но и оно не давало ему достаточного заработка, чтобы прокормиться. Картина бедственного положения младшего сына написана яркими красками и крупными мазками: он голодал, а денег не хватало даже на свиной корм – ему не позволяли насытиться (по чтению некоторых рукописей – «наполнить чрево свое») даже рожками, которыми питались свиньи.

Сюжет притчи круто разворачивается, когда сын «приходит в себя». Он вдруг вспоминает об отцовском доме и осознает, что там даже наемникам живется лучше, чем ему, свободному человеку, в далекой стране. Его мотивация кажется чисто прагматической: он решает вернуться не потому, что соскучился об отце, и не из-за тоски по родине. Отцовский дом вспомнился ему потому, что там он был сыт, одет и обут.

Он понимает, что по всем правилам семейной этики заслуживает осуждения. Он заранее заготавливает речь, с которой обратится к отцу, не зная, как отец отреагирует на нее. Ведь он уходил навсегда и не думал, что когда-либо вернется. И сейчас не надеется на восстановление в сыновнем достоинстве: он лишь хочет, чтобы отец дал ему хлеба.

И здесь происходит то, чего слушатели притчи из среды книжников и фарисеев никак не могли ожидать и чему вряд ли могли посочувствовать. Вместо того, чтобы наказать сына, осудить его, преподать ему, по крайней мере, суровый урок, отец бежит ему навстречу, бросается на шею и не дает договорить то, что тот заготовил: речь сына обрывается на полуслове. Сын не слышит от отца ни слова проклятия, осуждения, обличения, упрека или назидания. Отец вообще ничего не говорит ему. Он обращается к слугам – тем, в число которых сын еще совсем недавно не мечтал войти. И приказывает им вернуть несчастному все знаки его сыновнего достоинства, включая перстень – символ власти над слугами и над имуществом, принадлежности к своему роду, возвращения доверия со стороны отца.

Достаточно было закончить притчу на этом пункте, чтобы в очередной раз вызвать негодование фарисеев и книжников. Если раньше Иисус приводил им в пример мытарей и блудниц, то теперь в центре повествования оказывается человек, расточивший имение своего отца с блудницами и при этом не заслуживший ни слова осуждения из уст Учителя. Но для Иисуса этого недостаточно: Он добавляет заключительный раздел притчи, в котором они должны узнать себя в образе старшего сына.

Таков непосредственный контекст произнесения притчи. Реакцию на нее фарисеев и книжников нам нетрудно представить. Однако, если бы ее значение исчерпывалось этим контекстом, она не трогала бы сердца людей на протяжении столь долгого времени. Полемика Иисуса с книжниками и фарисеями в масштабах всей человеческой истории – лишь один из множества случаев идеологического противостояния между носителями разных взглядов внутри одного небольшого народа. Но те вечные истины, которые рождались в этой полемике, сохраняют значимость и актуальность для всех последующих поколений людей, вне зависимости от того, к какому народу они принадлежат. Эти истины имеют общечеловеческий характер.

Отец в притче символизирует Бога, для Которого все люди являются сыновьями и дочерьми. Каждому Бог дает «наследственный удел» – те таланты, способности и возможности, которые человек может в полной мере реализовать, пребывая с Богом и посвящая Ему свои труды. Тот же самый потенциал человек может растратить вдали от Бога, употребив его на достижение земных или греховных целей. Такой выбор стоял перед первыми людьми, которые могли через послушание Богу возрастать в добродетели, но вместо этого по совету диавола вкусили запретный плод и тотчас осознали свою наготу. Подобный же выбор стоит перед каждым человеком, и люди, один за другим, на том или ином этапе своего жизненного пути повторяют ошибку Адама и Евы, поддаваясь разнообразным соблазнам под воздействием диавола. В этом смысле блудный сын становится символом каждого человека в тот момент, когда он делает выбор в пользу греха.

В истории интерпретации притчи ее первоначальный контекст довольно быстро отошел на второй план, и уже в эпоху ранней Церкви ее начали рассматривать в нескольких основных ракурсах: 1) как универсальный образ отпадения человека от Бога и последующего покаяния; 2) как указание на милосердие Божие, не знающее границ; 3) как краткое иносказательное описание всей истории спасения человечества милосердным Богом через искупительный подвиг Иисуса Христа. В зависимости от избранного ракурса подчеркиваются и по-разному толкуются те или иные подробности.

Иоанн Златоуст рассматривает притчу применительно к тем, кто согрешил после принятия крещения. Таким людям Бог иногда попускает впасть в грех для того, чтобы они, вспомнив о Нем, пришли к покаянию:

Итак, этот сын представляет собой образ падших после крещения; а что он означает падших после крещения, видно вот откуда: он называется сыном, а сыном никто не может назваться без крещения.

Он и жил в доме отеческом, и получил долю во всем отеческом имуществе, а прежде крещения нельзя ни воспользоваться отеческим достоянием, ни получить наследство.

Таким образом, все это указывает нам на общество верных.

Притом он был братом жившего честно, а братом не мог быть без духовного возрождения. Итак, этот, дойдя до крайней степени порока, что говорит? Возвращусь опять «к отцу моему». Отец для того и отпустил его и не помешал ему уйти на чужую сторону, чтобы он опытом узнал, сколько получал благодеяний, живя дома. И Бог часто, когда не убедит словами, дает урок самими делами…

Согласно толкованию Григория Паламы (XIV век), два сына, о которых говорится в начале притчи, – это два типа людей: один человек пребывает в послушании Богу и Церкви, в молитвах и исполнении заповедей Божиих, а другой «проводит день в пьянстве и ищет, где будет выпивка, и проводит ночь в недостойных и беззаконных делах, и спешит… на похищение денег и на дурные замыслы». Прося у отца отделить ему часть имения, младший сын «представил требование юношеское и полное безрассудства; так и грех, замышляемый кем-либо, рождая отступление, является более новым по происхождению и более поздним порождением злого нашего произволения; а добродетель первородна, от вечности сущая в Боге, вложенная же в наши души от начала от Бога как следствие благодати».

Какое богатство получил младший сын и каким образом его расточил? Наше главное богатство, отвечает Палама, – это природный ум человека:

[%До тех пор, пока мы держимся спасительного пути, мы имеем его сосредоточенным в отношении самого себя и в отношении Первого и Высочайшего Ума Бога; когда же откроем двери страстям, тогда немедленно он расточается, блуждая вокруг плотских и земных вещей, вокруг многовидных услаждений и связанных с ними страстных помыслов. Его богатство – это здравый смысл, который до тех пор пребывает в нем и проводит различие между добром и злом, пока он сам пребывает в заповедях и единении с Богом, повинуясь Высочайшему Отцу. Если же он сбросит узду, тогда он расточается на блуд и безрассудство, расточается по частям на то и другое зло… И таким образом несчастный человек разменивается на мелочь и, связанный мыслями о подобного рода вещах, и самое солнце и воздух – общее богатство для всех – без удовольствия вдыхает и созерцает.

Святитель Филарет Московский (XIX век) усматривает главную ошибку младшего сына в том, что полученное в дар от Бога он воспринял как собственность, которую решил растратить по своему усмотрению:

[%Кого представляет сия притча под образом отца? Бога в отношении к человекам… Кого изображает притча в лице и действиях младшего сына? Человека-грешника… Что значит в притче взятие и присвоение младшим сыном своей части отеческого имения? Сим изображено начало греховного состояния, когда человек на то, что имеет от Отца Небесного и от Его Провидения, перестает взирать как на дары Божии, а начинает смотреть как на свою собственность и с самоуслаждением думает: это моя способность, мое знание, мое искусство, мой подвиг, моя заслуга, мое достоинство, мое богатство; а за сим естественно последует то, что данные ему блага он и употреблять будет только для себя, а не для Бога… Что значит удаление младшего сына от отца и дома его в чужую, дальнюю страну? Удаление грешника от Бога… Что значит в притче голод в чужой стране, постигший и удалившегося туда от дома отеческого сына? Сим означается то, что в мире греховном человек-грешник только на краткое время может находить услаждение чувственное, но вскоре ощущает глад душевный, потому что греховный мир предлагает только тленные, скоро исчезающие услаждения, но душа человеческая нетленная нетленной и пищи требует… Кто житель дальней страны, который послал несчастного сына пасти свиней? Это диавол…

Грех младшего сына заключался в блуде, а блуд, согласно христианскому пониманию, оскверняя тело человека, отделяет его от Бога. Апостол Павел включает блудников в категорию лиц, которые Царства Божия не наследуют (1Кор. 6:9). Тело христианина принадлежит не ему, но Христу, поэтому блуд является изменой Христу:

Разве не знаете, что телá ваши суть члены Христовы? Итак, отниму ли члены у Христа, чтобы сделать х членами блудницы? Да не будет! Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: два будут одна плоть. А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом. Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела. Не знаете ли, что телá ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших, которые суть Божии (1Кор. 6:15–20).

Блуд является тяжким грехом, однако, как и другие грехи, он врачуется покаянием. Иоанн Златоуст призывает стыдиться не покаяния, а греха, не диавола, а Бога:

[%Сатана, зная, что за грехом следует стыд, который легко может отвратить от него согрешающего, а покаяние сопровождается дерзновением, которое в силах привлечь кающегося, извратил естественный порядок и стыд отдал покаянию, а дерзновение – греху. Каким же это образом? А вот как: пленяется кто-нибудь безумной страстью к всенародной блуднице; следует он за блудницей, как пленник, входит в ее жилище и, не стыдясь, не краснея, отдается блуднице, совершает грех, и нет у него ни стыда, ни стеснения. По окончании греха он выходит оттуда и стыдится покаяться. Несчастный! Когда отдавался блуднице, тогда тебе не было стыдно, а когда пришел каяться, тогда стыдишься? О чем он, скажи мне, стыдится теперь, если не стыдился, когда предавался блуду? Делает дело и не стыдится, а слова стыдится? Это злодейство диавола.

В притче отпадение человека от Бога описано как многоступенчатый процесс. Сначала человек в своем сознании отделяет материальные и духовные блага от Бога – источника этих благ: они становятся самоцелью, он хочет пользоваться ими автономно, независимо ни от кого. Получив их в свое распоряжение, он начинает использовать их для удовлетворения собственных греховных страстей. Однако то, что казалось столь привлекательным, быстро превращается в свою полную противоположность; что казалось обещающим наслаждение и насыщение, в действительности приводит к духовному голоду. Человек попадает в сообщество демонов (в притче их символизируют свиньи), пытается насытиться той пищей, которой они питаются, но эта пища не может утолить его. Пределом духовного падения является полная потеря памяти о Боге, об отчем доме, о возможности возвращения. До этого предела блудный сын не дошел. На предпоследней ступени отпадения от Бога он вспомнил о своем отце, и с этого начался долгий и трудный путь домой.

Возвращение к Богу тоже совершается в несколько этапов. Первый этап обозначен словами придя же в себя. Порок извращает личность человека, как бы подменяет ее новой личностью, стирает в человеке память о добре и его источнике – Боге. Возвращение к Богу начинается с того, что человек вспоминает о своей прежней личности – о себе самом до того момента, когда он сознательно встал на путь греха. Он в буквальном смысле приходит в себя – возвращается к своему первоначальному я, вокруг которого начинает распознавать тени того, что его окружало, с чем он был связан. Ему хочется восстановить разорванные связи, в том числе – и прежде всего – связь с отцом. Ведь именно с разрыва этой связи началось его духовное падение.

Следующий этап – решимость вернуться. Она обозначена словами встану и пойду. Это еще не действие: это лишь намерение. Однако Бог не только дела принимает, но и «расположение хвалит». Иоанн Лествичник говорит: «Всякому духовному деланию, видимому или умственному, предшествует намерение и усерднейшее желание, при Божием в них содействии; ибо если не будет первых, то и второе не последует». В то же время он отмечает: «Правда, что Бог во всем взирает на намерение наше; но в том, что соразмерно нашим силам, Он человеколюбиво требует от нас и деятельности». Если благое намерение не перерастает в дело, оно не выводит человека на путь покаяния: «Заблудший сын, как скоро вразумил себя о потребности обращения, действительно пошел и приблизился к отцу. Чрез сие учит притча, что доброе намерение тогда спасительно, когда неуклонно и неленостно приводится в исполнение. Есть люди, которых путь усеян добрыми намерениями; но добрые намерения остались неисполненными, и путь их склонился к аду».

Наконец, третий шаг – переход от мыслей к действию. Он обозначен словами встал и пошел. Это действие становится поворотным пунктом в судьбе блудного сына. Он еще не знает, что ждет его по возвращении домой, но он знает, что только отец может спасти его.

Фразу, которую сын заготовил, он успевает произнести только частично: Отче! я согрешил против неба и пред тобою. Здесь «небо» является синонимом Небесного Отца. По словам Григория Паламы, «оный отец – это Бог; ибо как бы тот отступивший от отца сын согрешил против неба, если бы это не был Небесный Отец? Итак, он говорит: согрешил я против неба, то есть против святых на небе и которых жительство на небе, и пред Тобою, Который обитаешь с Твоими святыми на небе».

Кульминацией притчи является встреча блудного сына с отцом. Именно этот момент – наиболее неожиданный, яркий и трогательный во всем повествовании. Одновременно это наиболее шокирующий момент для книжников и фарисеев, слушавших притчу. Отец видит сына издалека: это значит, что изо дня в день, из года в год он выходил на порог и вглядывался в даль, не вернется ли его пропавший без вести сын. И когда видит его, нарушает все правила приличия, не думая о том, чтобы не уронить свое достоинство в глазах окружающих. Бросаясь на шею сына, обнимая и целуя его, он ведет себя не как строгий отец, а как любящая мать. Вместо заслуженного наказания сын получает полное и немедленное прощение, вместо осуждения на него изливается безграничная любовь отца:

[%Когда же блудный сын, ушедши на чужую сторону и узнав опытом, как гибельно удаление из дома отеческого, возвратился, – отец не вспомнил зла, но принял его с распростертыми руками. Отчего же так? Оттого, что он был отец, а не судья. И вот уже ликования, и пиршества, и праздники, и светел и радостен стал весь дом! Что говоришь? Это ли плата за порок? Не за порок, человек, но за возвращение; не за грех, но за покаяние; не за худые дела, но за исправление… Ни один врач, вместо того чтобы дать лекарство больному, не подвергает его взысканиям и наказанию за беспорядочную жизнь. Если же блудному сыну надлежало непременно понести и наказание, то достаточным наказанием для него была жизнь на чужой стороне. Ведь столько времени он провел вдали от нашего сообщества, боролся и с голодом, и с унижением, и с крайними бедствиями.

Образ отца, бегущего навстречу сыну, свидетельствует о том, что покаяние – не улица с односторонним движением. Это не только путь, по которому грешник возвращается к Богу, молча и терпеливо ждущему его на другом конце улицы. Покаяние – это встречное движение человека к Богу и Бога к человеку. По словам святителя Филарета Московского, в покаянии действует «предваряющая благодать» Божия:

Отец встречает и ущедряет возвращающегося от заблуждения сына. Это светлый образ дивного человеколюбия Божия к кающемуся грешнику. Отец издали усматривает возвращающегося недостойного сына и идет навстречу ему. Бог провидит обращение грешника и сретает его предваряющею благодатию. Еще только в сердце несет сын возобновляемую покорность отцу, как отец уже обнимает его и целует. Как скоро в сердце полагает грешник решительное намерение творить волю Божию, Бог уже начинает являть ему Свою близость и знамения Своего милосердия и любви. Едва сын успел изрещи свое покаяние и самоосуждение: согреших, несмь достоин, как отец, не допуская его нарещись наемником, дарует ему сыновнюю светлую одежду, перстень и обувь. Как скоро грешник в смиренном покаянии произносит на себя осуждение, Бог тайно на небесах и на земли чрез служителя таинства изрекает ему прощение.

Любовь Божия подобна отцовской и материнской любви: она не уменьшается из-за того, что сыновья ведут себя не так, как хотят родители. Человек может отречься от Бога, но Бог не отрекается от человека. Человек может уйти от Бога, но Бог не уходит от человека. Сын может забыть об Отце, но Отец не забывает о сыне. Любовь сына к Отцу может уменьшиться или вообще исчезнуть, но любовь Небесного Отца к Своим детям не уменьшается соответственно их недобрым поступкам. Об этом с большой силой говорит Исаак Сирин (VII век):

Что Бог извечно неизменен во всем, чем обладает Он по естеству, и что не изменяется Он по причине того, что происходит в творении, – я думаю, что никто из разумных не будет оспаривать это. Каждому, кто обладает разумным мышлением, известно, что даже если в нас происходит изменение… то в сознании Создателя существует единый равный взгляд на все разумные (существа) и на все творение изливается от Него единая любовь и милость, которые неизменны, вневременны и вечны. Также не можем мы сказать, что… любовь Его к грешникам меньше, чем к тем, кто справедливо называется праведниками. Это потому, что на то Естество не воздействует ни происходящее, ни противное Ему и внутри Него не возникает какое-либо случайное движение, которое имело бы свою причину в творении, а не находилось в Нем от вечности; и любовь, которой Он обладает, не есть результат действий [совершённых ими] во времени. Напротив, в сознании Его всякий имеет свое единственное место в чине любви соответственно образу, который Он узрел в них прежде, чем создал их… У Него единый чин совершенной бесстрастной любви ко всем им и у Него единый Промысл как о тех, кто пал, так и о тех, кто не пал.

Сын, даже провинившийся, даже предавший, даже расточивший отцовское имение, не может быть низведен в статус наемника: он всегда останется сыном. В этом тайна Божественной любви и милосердия, раскрывающейся через притчу.

Возвращение блудного сына ознаменовано тем, что отец приказывает заколоть откормленного теленка. Эта деталь привлекла внимание толкователей уже в эпоху раннехристианской Церкви. В образе закалаемого теленка, начиная с Иринея Лионского, видят указание на искупительную жертву, которую Бог Отец принес ради рода человеческого:

Ибо уже готов был Телец упитанный, Которому предстояло быть закланным ради обретения младшего сына.

Кающийся столь скоро заслуживает прощение, что издалека встречает его отец и лобызает его, что есть знак священного мира; повелевает вынести ему первую одежду, то есть брачную одежду, не имеющий которой выгоняется с брачной вечери; дает перстень на руку его, что есть залог веры и печать Святого Духа: приказывает принести обувь, ибо празднующий Пасху Господню и едящий агнца должен иметь прикрытые ноги против всех нападений и зверей духовных и также укусов змия; приказывает заклать тельца, ибо Пасха наша, Христос, заклан за вас. Ибо, когда приемлем Кровь Господню, тогда возвещаем смерть Его. И поскольку Он однажды за всех пострадал, то прощаются нам грехи, когда приемлем таинство Тела Его.

Затем велит привести откормленного теленка и заколоть его и предложить в пищу. Этот Телец – Сам Господь, Который выходит из сокровенности Божества и от находящегося превыше всего престола, и как Человек, явившись на земле, как Телец закалается за нас, грешных, и как насыщенный Хлеб предлагается нам в пищу. К тому же Бог устраивает общую радость и пиршество со святыми Своими, по крайнему человеколюбию воспринимая свойственное нам и говоря: «приидите, станем веселиться».

[%Отец принимает кающегося без укора, с распростертыми объятиями, являя Божественную и отеческую любовь. И дает ему одежду, то есть святое Крещение, печать и обручение – благодать Всесвятого Духа, к тому же и обувь, чтобы отныне змеями и скорпионами не уязвлялись стопы его ног, но, наоборот, сами сокрушали их головы. Потом Отец ради него с величайшей радостью закалывает откормленного тельца – Сына Своего Единородного, и дает причаститься Плоти и Крови Его.

[%Отец ради погибшего и обретенного сына заклал тельца упитанного. Бог ради погибшего и взысканного им грешника предал Сына Своего в жертву спасения и в пищу жизни и веселия небесного.

Образ тельца, с точки зрения церковных толкователей, придает притче не только христологическое, но и евхаристическое звучание. В Древней Церкви все притчи, в которых упоминается совместная трапеза, включая притчи о брачном пире (Мф. 22:1–14), о званых на вечерю (Лк. 14:15–24) и о десяти девах (Мф. 25:1–13), понимались как образы Евхаристии. Притчу о блудном сыне Церковь поставила в этот же ряд, усмотрев в образах тельца и пира указание и на искупительный подвиг Сына Божия, и на таинство Тела и Крови Христовых. В соответствии с сюжетом притчи восстановление в сыновнее достоинство происходит поэтапно: через исповедание грехов, через прощение, получаемое от Бога, и, наконец, через причащение, знаменующее собой полное и всецелое воссоединение с Богом, восстановление утраченного богосыновства.

Притча представляла бы собой вполне законченное повествование, если бы завершилась встречей младшего сына с отцом. Ее дополнительный сегмент – рассказ о реакции старшего сына на возвращение своего брата – адресован прежде всего книжникам и фарисеям. Однако в более широком смысле он обращен ко всем, кто считает себя праведным и не радуется вместе с Богом и ангелами покаянию грешника.

Выразительные подробности призваны подчеркнуть несправедливость отношения старшего брата к возвращению младшего. Отец зовет его на праздник, но тот не хочет прийти. Отец называет вернувшегося брат твой сей, а он, как бы не желая признавать его братом, говорит о нем: этот сын твой. Отец говорит ему: ты всегда со мною, и все мое твое, а он подсчитывает, что отец недодал ему за то время, пока он находился при нем. Старший сын «был благоразумен, когда не пожелал оставить дом отца своего, но не таким явился, когда из радости отца извлек свою досаду, когда в спасении погибшего брата нашел свою обиду». Однако и этого своего сына, упрямого и обиженного, отец не осуждает и не упрекает. С той же кротостью, словно оправдываясь, он терпеливо разъясняет ему свои действия.

За отцом в притче остается последнее слово. Оно выражено в лаконичной формуле: был мертв и ожил, пропадал и нашелся. Эта формула применима ко всякому человеку, который решает отказаться от греховного образа жизни, сойти с пути зла и встать на путь покаяния. Такому человеку Бог не вменяет в вину его прежний образ жизни, потому что обращение и покаяние полностью перечеркивает его предыдущий опыт, позволяет начать жизнь с чистого листа.

В конечном итоге притча о блудном сыне говорит о том, что Бог любит человека не за его заслуги, а потому, что любовь – неотъемлемое свойство Бога. Если люди часто любят то, что имеет ценность само по себе, то любовь Божия, по словам шведского философа А. Нигрена, сама придает ценность тому, что не имеет ценности. В притче любовь отца к обоим сыновьям выступает образом этой любви, однако любовь Божия превосходит обычную родительскую любовь: «Если даже один из сыновей в какой-то момент решил бы убить своего отца, мы можем предположить, что последними словами отца, обращенными к убийце, были бы: я люблю тебя». Любовь отца из притчи является одновременно образом любви Бога Отца и образом любви Бога Сына к людям – в том числе к тем, кто пригвоздят Его к кресту.

В календаре Православной Церкви притча о блудном сыне занимает особое место: она является частью литургического цикла, призванного подготовить верующих к Великому посту. Этот цикл начинается за три недели до поста Неделей о мытаре и фарисее, когда читается притча, в которой горделивому и самодовольному фарисею противопоставляется кающийся мытарь (Лк. 18:9–14). Следующее воскресенье называется Неделей о блудном сыне. Песнопения этого дня посвящены толкованию притчи о блудном сыне, богословское и нравственное содержание которой раскрывается через целую серию богослужебных текстов, содержащих призыв к обращению и покаянию:

Отождествляя себя с блудным сыном, христианин кается за прожитую жизнь и просит Бога открыть ему отеческие объятия:

Этим же песнопением открывается чин монашеского пострига. Во время исполнения этого песнопения постригаемый, облаченный в длинную белую рубаху, ползет из притвора в центральную часть храма, сопровождаемый старшими иноками, которые прикрывают его своими мантиями. Процессия останавливается посреди храма, где постригаемый лежит лицом вниз, распростерши руки крестообразно. Игумен обращается к нему со словами: «Бог милосердный, яко Отец чадолюбивый, зря твое смирение и истинное покаяние, чадо, яко блуднаго сына приемлет тя кающагося и к Нему от сердца припадающаго».

Таким образом, монашеский постриг начинается с воспроизведения той ситуации, которая описана в притче о блудном сыне. В этом нельзя видеть попытку «инсценировать» притчу. Жизнь Церкви ни в коей мере не похожа на театральное представление, даже если некоторые элементы богослужения могут со стороны показаться напоминающими сценическое действие. Ни богослужение, ни таинства церковные ничего не «воспроизводят». Они актуализируют евангельскую историю, помогают человеку пережить ее, делают его ее частью. В богослужении и таинствах Церкви события этой истории оживают в опыте человека, а притчи Иисуса становятся руководством к конкретным действиям. Притча о блудном сыне оживает в опыте каждого, кто принимает монашеский постриг. Церковь верит, что при пострижении человеку прощаются все прежние грехи и он способен начать жизнь с чистого листа.

Такое же понимание лежит в основе таинства Покаяния (Исповеди). Церковь верит, что любой человек через исповедь может получить прощение грехов, какими бы тяжкими они ни были. Когда человек приходит к священнику на исповедь, в его лице он должен встретить не строгого судью, а милостивого отца: священник призван не вынести приговор кающемуся за совершённые им грехи, а, напротив, засвидетельствовать, что он через покаяние освобождается от вины за эти грехи.

Это же понимание лежит в основе пастырской работы с заключенными, с преступниками. Согласно земному законодательству, каждый человек за совершённое преступление должен понести наказание: чем более тяжелым является преступление, тем более суровым является наказание. Покаяние не освобождает преступника от ответственности перед законом, но оно способно примирить его с Богом. Поэтому Церковь не отказывает в исповеди даже тем, кто за особо тяжкие преступления приговорен к смертной казни. Тем самым Церковь ходатайствует перед Небесным Отцом о смягчении того приговора, который на Страшном суде будет вынесен каждому человеку за его грехи и преступления.

Притча о блудном сыне имеет универсальный смысл. Каждому новому поколению она раскрывается с новой стороны. Так, например, состояние духовного голода, описанное в притче, знакомо многим людям, живущим вдали от Бога. В романе Лермонтова «Герой нашего времени» изображен человек, в жизни которого Бог отсутствует. Растратив жизнь на страсти и развлечения, он осознает себя человеком, не выполнившим своего изначального предназначения. Накануне дуэли, на которой ему предстоит убить бывшего друга, он размышляет о прожитых годах:

Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений – лучший цвет жизни… Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страданья – и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и шипучие вина; он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче; но только проснулся – мечта исчезает… остается удвоенный голод и отчаяние!

В этих строках писатель тонко изобразил духовную безысходность и внутреннюю пустоту, возникающую в человеке после того, как он, поддавшись на приманки страстей, растратил богатство и таланты, полученные от Бога. Возможно, Лермонтов, прекрасно знавший Библию и знакомый с христианской литературой, имел в виду образ блудного сына, когда писал эти строки. Но в его романе герой не превращается в сына, вспомнившего об отце, с ним не происходит того духовного изменения, которое возможно только в результате покаяния.

В XIX веке, когда Лермонтов писал свой роман, учение Церкви о покаянии было известно всем. Но интеллигенция, в значительном своем большинстве уже отпавшая от Церкви, жила иной жизнью, иными интересами, нежели сообщество верующих людей. Она сама превратилась в блудного сына, проматывавшего отеческое наследие и все глубже скатывавшегося в пучину безбожия. Церковь же в лице своих лучших представителей, таких как Филарет Московский, продолжала звать людей, в том числе представителей интеллигенции, на путь покаяния.

В евангельских поучениях и притчах Иисуса Христа мы не найдем четко сформулированного учения о покаянии. Иисус предпочитал раскрывать тайну покаяния не через четкие определения, а через разнообразные метафоры, каждая из которых иллюстрирует тот или иной аспект Его учения. В частности, притча о работниках в винограднике (Мф. 20:1–16) подчеркивает, что встать на путь служения Богу никогда не поздно. В притче о двух сыновьях (Мф. 21:28–32) говорится о том, что, даже отказавшись последовать за Богом, человек может потом изменить свой образ мыслей и встать на путь покаяния. Притча о бесплодной смоковнице (Лк. 13:6–9) свидетельствует о том, что, даже если человек не воспользовался возможностями, которые Бог давал ему, до тех пор, пока он жив, он имеет шанс ими воспользоваться, чтобы принести плоды покаяния.

Все эти притчи вместе с историей блудного сына можно назвать притчами надежды. Термин «надежда» (греч. ἐλπίς) не встречается в Евангелиях ни в прямой речи Иисуса, ни в повествовательной части. Однако он играет важную роль в богословии ранней Церкви, в частности у апостола Павла, который говорит, что мы спасены в надежде (Рим. 8:24). Христиан Рима он призывает утешаться надеждою (Рим. 12:12), обращаясь к ним со словами благословения: Бог же надежды да исполнит вас всякой радости и мира в вере, дабы вы, силою Духа Святого, обогатились надеждою (Рим. 15:13). Надежда наряду с верой и любовью включена Павлом в список трех высших добродетелей (1Кор. 13:13), проистекающих из самой сути христианской веры.

Христианство раскрывается как религия надежды через образы людей, которые на своем жизненном пути встретились с Иисусом и получили от Него прощение грехов: женщины-грешницы (Лк. 7:36–50), женщины, взятой в прелюбодеянии (Ин. 8:3–11), мытаря (Лк. 19:1–9), разбойника на кресте (Лк. 23:43) и других. Параллельно с образами реальных людей на страницах Евангелия перед читателем проходят герои притч, по отношению к которым Бог действует так же, как Он действует в реальной жизни. Среди этих персонажей есть как положительные, так и отрицательные герои, однако во многих случаях, как и в жизни, в персонажах притч положительные качества переплетаются с отрицательными. Ни один из двух сыновей в притче о блудном сыне не может быть назван в полной мере положительным героем.

Единственным в полной мере положительным героем оказывается отец. Он любит обоих сыновей – вне зависимости от их заслуг и изъянов, достоинств и недостатков. Он любит их той абсолютной и безусловной любовью, какой только Бог способен любить Своих сынов и дочерей.

Источник: Иисус Христос: жизнь и учение: в 6 кн. / Митрополит Иларион (Алфеев). — Москва : Изд-во Сретенского монастыря : Эксмо, 2016-. / Кн. 4: Притчи Иисуса. — 2017. — 607 с.

🔸Епископ Александр (Милеант)

В притче о блудном сыне приводятся характерные черты жизненного пути грешника. Человек, увлекшийся земными удовольствиями, после множества ошибок и падений, наконец, “приходит в себя,” то есть, начинает сознавать всю пустоту и грязь своей жизни и решает покаянно вернуться к Богу. Эта притча очень жизненна с психологической точки зрения. Блудный сын только тогда смог оценить счастье быть со своим отцом, когда с избытком настрадался вдали от него. Точно также и многие люди тогда начинают дорожить общением с Богом, когда глубоко прочувствуют ложь и бесцельность своей жизни. С этой точки зрения, эта притча очень верно показывает положительную сторону житейских скорбей и неудач . Блудный сын наверно никогда бы не пришел в себя, если бы нищета и голод не отрезвили его.

О любви Бога к падшим людям образно рассказано в этой притче на примере страдающего отца, ежедневно выходящего на дорогу в надежде увидеть возвращающегося сына. Обе приведенные притчи, о заблудшей овце и о блудном сыне, говорят о том, сколь важно и значимо для Бога спасение человека. В конце притчи о блудном сыне (опущенном здесь) рассказано о старшем брате, негодующем на отца за прощение младшего брата. Под старшим братом Христос подразумевал завистливо настроенных иудейских книжников. С одной стороны, они глубоко презирали грешников – мытарей и блудниц и им подобных и гнушались общением с ними, а с другой стороны, они негодовали, что Христос общался с ними и помогал этим грешникам встать на добрый путь. Это сострадание Христа к грешникам приводило их в бешенство.

Источник: Александр (Милеант), еп. Евангельские притчи. [Электронный ресурс] // Миссионерские Листки

🔸Протоиерей Виктор Потапов

Притча о блудном сыне – одна из самых известных. Некоторые ее выражения вошли в обычный разговорный язык, а отдельные иллюстрации и картины, относящиеся к ней, известны нам с детства.

В предыдущих двух притчах о заблудшей овце и потерянной драхме Христос, призывая людей к покаянию, сказал, что бывает радость у Ангелов Божиих и об одном грешнике кающемся (Лк. 15: 10). Для того чтобы слова о покаянии сильнее запечатлелись в сердцах Его слушателей, Христос далее произносит притчу о блудном сыне. Эта притча является продолжением ответа Христа на упрёки, сделанные Ему фарисеями, что Он принимает грешников и ест с ними (Лк. 15: 2). Притчу о блудном сыне, как и предыдущие две, мы находим в 15-ой главе Евангелия от Луки.

Притча о блудном сыне неисчерпаема. Она содержит такое множество тем, что их трудно перечислить. Каждый человек, который с благоговением вчитывается в неё, находит для себя ответ на вопросы о собственном духовном состоянии.

Первая тема – историческая – тема избранного народа Божия и язычников. Старший сын в притче мог бы быть образом Израиля, а младший – языческих народов. В свете этой притчи, по словам прот. Михаила Помазанского, можно уяснить себе значение ветхозаветного периода, когда люди, совершив первородный грех, удалились от Бога. «Отец скорбит об уходе любимого сына. Но, не нарушая его сыновнего достоинства и сыновней свободы, Он ждёт, пока сын, познав всю горечь зла и, вспомнив о былой жизни в Отцовском доме, – сам затоскует об этом доме и откроет душу для Отцовской любви. Так было с человеческим родом».

Вторая тема – о природе греха. Вот почему притча о блудном сыне читается за Литургией в третье приготовительное воскресенье перед Великим Постом, когда верующие готовятся к очищению от грехов через подвиг покаяния.

Покаяние – третья тема. Нигде лучше не раскрывает нам Евангелие в чем сущность покаяния, чем именно в притче о блудном сыне. Она выявляет нам постепенный внутренний процесс переворота грешника и полноту покаяния, которое состоит в сознании своего падения, искреннем раскаянии и смиренном обращении к Отцу Небесному.

Четвертая тема – Церковь и её литургическая жизнь. Об этом говорится в Синаксаре Недели о Блудном Сыне (особое поучение, которое читается в это приготовительное к Великому Посту воскресенье). «Лучшие одежды», в которые отец облачает вернувшегося сына, толкуются в синаксаре как крещение, «кольцо» – как запечатление Духом Святым в таинстве Миропомазания, «пир с вкушением откормленного телёнка» – как Евхаристия, таинство Причащения. «Пение и ликование (музыка)» – символ торжества Церкви по поводу её восстановленной полноты и единства.

Пятая тема, которую мы встречаем в притче о Блудном Сыне – Сам Спаситель, Который выступает здесь в евхаристическом образе закалаемого тельца, ибо Он упоминается в Писании как Агнец Божий, Который берёт на Себя грех мира (Ин.1: 29).

Образ старшего сына являет тему зависти, самомнения, законничества и тему необходимости взаимного, братского прощения.

«Младший, блудный сын» – прообраз всего падшего человечества и одновременно каждого отдельного грешника. «Следующая часть имения», т.е. доля имения младшего сына, – это дары Божии, которыми наделён каждый человек. По разъяснению еп. Игнатия Брянчанинова – это «…ум и сердце, а в особенности благодать Святого Духа, даруемая каждому христианину. Требование у отца следующей части имения для употребления ее по произволу – стремление человека свергнуть с себя покорность Богу и следовать собственным помыслам и пожеланиям. Согласием отца на выдачу имения изображается самовластие, которым Бог почтил человека в употреблении даров Божих».

Прот. Александр Мень в одной из своих проповедей в «Неделю о блудном сыне» отмечает интересную деталь экономического свойства: «В те времена, о которых рассказывает Господь, люди старались жить одной семьей. Теперь более естественно, чтобы дети отделялись и уходили от родителей, когда вырастают. Тогда люди совместно владели землей, которую вместе обрабатывали, и чем больше была семья, тем больше было рабочих рук, тем больше было возможности трудиться. Поэтому разделить дом, разделить имение и хозяйство считалось ущербом, убытком. Если дети так поступали, это считалось обидой для родителей».

Получив свою часть отцовского имущества, младший сын уходит «в дальнюю страну», на чужбину – место отдаления от Бога, где он перестаёт думать о своем отце, где он «живёт распутно», то есть предаётся греховной жизни, отчуждающей человека от Создателя. Там он быстро растратил имение, свою долю даров Божиих: силы, ума, сердца и тела. Это приводит его к нищете – полному духовному опустошению. Это и неудивительно, ибо человек, вступивший на путь греха, следует по пути эгоизма, самоугождения. Он по-настоящему не владеет тем, что ему приносит сиюминутное наслаждение, а им владеет то, что его услаждает. Вот почему ап. Павел предупреждает христиан: «Ничто не должно обладать мною» (1Кор. 6: 12).

По этому поводу один церковный мыслитель писал: «…Эта дальняя сторона, эта чужбина и являет нам глубокую сущность нашей жизни, нашего состояния. Только поняв это, мы можем начать возврат к подлинной жизни. Тот, кто хотя бы раз в жизни не почувствовал этого, кто никогда не осознал себя духовно на чужбине, отделённым, изгнанным, тот не поймёт , в чём сущность христианства. И тот, кто до конца «дома» в этом мире, кто не испытал тоски по иной реальности, не уразумеет, что такое покаяние и раскаяние. …Раскаяние и покаяние рождается из опыта отчуждения от Бога, от радости общения с Ним. …Оно необходимо включает в себя глубокое желание возвратиться, вернуться, снова найти утерянный дом».

В дни приготовительные к Великому Посту, начиная с недели о блудном сыне, Церковь поёт псалом «На реках Вавилонских», который напоминает о горьком плене евреев в стране далече. Это символ плена греха, который отчуждает христианина от Бога. Но псалом этот также говорит о раскаянии, любви и возврате в отчий дом. Расточив своё имение, младший сын начинает голодать. Чтобы не умереть голодной смертью, он становится пастухом свиней – свинопасом. И рад был бы насытиться свиной пищей – «рожками», но никто ему не давал. После долгих страданий у него пробуждается спасительная мысль: «Сколько наемников у отца моего избыточествует хлебом, а я умираю от голода». Блудный сын мог прийти к такой мысли благодаря тому, что не успел расточить последний свой дар – дар памяти об отце и отчем доме, иначе говоря совести (голоса Божия внутри нас).

И вот точно после тяжёлой болезни, сопровождающейся беспамятством, к нему возвращается сознание, и он понимает своё бедственное положение. Тогда появляется в нем решимость оставить грехи и покаяться, сознавая, что он оскорбил ими Господа, и, наконец, в глубоком смирении и сознании своего недостоинства, всегда сопровождающем искреннее покаяние, грешник реально осуществляет свою решимость и возвращается к отцу. Здесь надо отметить, что внешние бедствия часто посылаются Богом грешникам, чтобы их вразумить. Это Божий призыв к покаянию.

Еп. Феофан Затворник, опытно изучивший духовную жизнь, сравнивает грешника с человеком, погруженным в глубокий сон, и в обращении его к Богу отмечает три психологических момента, отвечающих указанным в притче: 1) пробуждение от греховного сна (Лк. 15: 17); 2) созревание решимости оставить грех и посвятить себя богоугождению (Лк. 15: 17–21); и 3) облечение на это грешника силой свыше в таинствах Покаяния и Причащения.

В этой многогранной по содержанию и замечательной по яркости красок притче, где под образом отца двух сыновей подразумевается Отец Небесный, едва ли не главное место занимает поведение Отца, Его превосходящая все человеческие понятия доброта, любовь к грешнику и радость по поводу возвращения к Нему блудного сына. «…Когда он был еще далеко, увидел его отец его», – говорит нам Евангелие, а значит, отец ждал и, может быть, каждый день смотрел, не возвращается ли сын его. «Увидел и сжалился, и побежав, бросился к нему на шею и целовал его». Сын начал было исповедь, но отец не дал ему и договорить; он уже всё простил и забыл и распутного и голодного свинопаса принимает как любимого сына. Отец не стал требовать доказательств покаяния своего сына, потому что он видел, что сын его преодолел стыд и страх, чтобы вернуться домой. Он велит слугам своим дать ему лучшую одежду, обувь и перстень на руку. Перстень – это указание на Божий дар прощённому грешнику – дар Божией Благодати, в который он облекается для спасения души. По толкованию блаж. Феофилакта перстень в притче свидетельствует о возобновлении единения грешника с Церковью земной и Небесной.

Трудно словами передать полноту любви Божией к падшим грешникам. Пожалуй, никто лучше не приоткрывает нам эту любовь Божию, о которой мы читаем в притче о блудном сыне, чем ап. Павел в своем первом послании к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, …любовь не гордится, …не раздражается, не мыслит зла. Не радуется неправде, а сорадуется истине. Всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит» (1Кор. 13: 4–7). Уместно здесь упомянуть, что всякий грех есть преступление против любви и что по-настоящему покаяние может совершиться только перед лицом Совершенной Любви, ибо Бог есть Любовь (1Ин. 4: 8).

Необходимо особо подчеркнуть и причину радости отца: «Сын мой был мёртв и ожил; пропадал и нашёлся», т.е. был духовно мёртв, живя без Бога, и духовно ожил, обратившись к жизни в Боге. В Священном Писании возвращение к Богу часто представляется как воскресение из мёртвых (см. Рим. 6: 13; Мф. 8: 22; Откр. 3: 1; Еф. 2: 1).

Обратимся теперь к образу старшего сына. Старший сын был недоволен возвращением своего младшего брата и его примирением с отцом. Вот как это излагается в притче: «Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование; и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Он сказал ему: брат твой пришёл, и отец твой заколол откормленного телёнка, потому что принял его здоровым. Он осердился и не хотел войти. Отец же его, вышед, звал его. Но он сказал в ответ отцу: вот, столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего; но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; А когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришёл, ты заколол для него откормленного телёнка».

Под старшим сыном Иисус Христос в первую очередь подразумевал фарисеев и книжников – старейшин народных, своим законничеством мешавших людям прийти к Нему. Но в равной мере этот образ относится ко всем нам, к нашим взаимоотношениям. Старший сын не был виноват перед своим отцом, деятельно не согрешал перед ним, пока не вернулся его грешный брат. Возврат блудного брата вызвал в старшем сыне зависть – этот страшный грех, который привел к первому человеческому убийству и к убийству Самого Спасителя. В доме Отца (образ Церкви) идет радость, ликование – ликование ангелов о едином грешнике кающемся, но радость эта вне души старшего сына. Отец приглашает старшего сына войти в эту радость, но он избирает путь расчетов, путь правовых отношений, контракт. Такие холодные, юридические отношения всегда берут верх там, где иссякает любовь. Высказывания старшего сына указывают на то, что он по-настоящему не дорожил дарами своего отца, которыми он пользовался. Он их не ценил, потому что в его душе была более страшная пустота, нежели та, которую мы видели у его брата до раскаяния. Старший сын заглушил голос своей совести.

Мы все в той или иной степени, в том или ином периоде своей жизни ведём себя как сыновья милосердного отца. Все мы грехами отчуждаемся от Его любви. Служба в неделю о блудном сыне раскрывает нам состояние отчуждения от Бога: «Иждих блудно отеческого имения богатство, и расточив, пуст бых, в страну вселився лукавых граждан…»

Вот в таком состоянии блудный сын находился в течение долгого времени и наконец, говорит евангельская притча, «пришёл в себя».

Что значит «пришёл в себя»?

Один Святой Отец говорит, что начало нашего спасения есть познание самого себя. Но ведь познание самого себя есть дело всей жизни, это есть то, к чему человек стремится в течение всего своего существования. Святые Отцы раскрывают смысл этого изречения, говоря, что до тех пор, пока ты не познал, кто ты, пока ты сам в себе не ощутил образа Божия, пока ты, живя среди земных граждан, не почувствовал, что ты гражданин неба и поработился «чуждым гражданам», пока ты, живя среди грязи своей собственной души, не познал в себе образа Божия, до тех пор ты не вступил на путь спасения, не начинал еще своего спасения. Оно начинается с того момента, когда ты познал свою божественную природу. Так было и с блудным сыном. Он в один момент почувствовал, что живёт порабощенный «на стране чуждей» и не имеет подлинной настоящей жизни. Начав с познания самого себя, человек, идя дальше по этому пути, противопоставляет в себе самом то, что есть в нем от образа Божия, хотя и покрытого язвами согрешений, тому, как он живет. И с этого момента он начинает жаждать жизни в Боге и очищения себя от язв согрешений во имя образа Божия.

К преп. Антонию пришел один инок и стал просить, чтобы он простил и помиловал его. Антоний же ответил ему: «Ни я, ни Бог тебя не помилует, если ты сам себя не помилуешь».

С первого взгляда ответ кажется странным. Как же так? Для духовной жизни это величайшая истина. Пока я сам в себе не обрету образа Божия, сам не помилую внутреннего человека, находящегося в бездне греховной, но имеющего образ Божий, до тех пор, пока я сам не помилую в себе создание Божие, в своей совести не помилую себя, грешного, скверного и блудного, то есть не сжалюсь над своей бессмертной душой, до тех пор и Бог не помилует меня, до тех пор тщетна и моя мольба.

Вот это состояние блудного сына, который увидел, как скверно он живёт и как хорошо живут даже не сыны, а наёмники у его отца, – вот это есть состояние помилования. Он помиловал себя и тогда пошёл к Богу и у Него стал просить о помиловании. Нужно взять от святоотеческого опыта то, что он нам даёт, иначе тщетны будут наши просьбы о помиловании. Мы должны ощутить в себе образ Божий, остатки божественной красоты, которые есть в нас, хотя и искаженные, и прежде всего помиловать себя, понять, кто мы в жизни и кто мы в творении.

В жизни мы – грешные, живущие в «стране далече», постоянно забывающие о Боге, а в творении – мы есть образ «неизреченной Божией Славы», и только в Нем мы живём, только в Нем наше спасение.

И это противопоставление себя в творении и себя в жизни и даёт в известный момент состояние помилования себя. Вот смысл слова преп. Антония. И если мы в какой-то момент своей жизни помилуем себя и почувствуем противопоставление себя в творении и себя в жизни, тогда мы можем, подобно блудному сыну, идти к Богу и просить о помиловании. Мы должны восстанавливать в себе образ Божий, мы должны понять, что наше единственное дело на земле, нас, граждан земли, делаться гражданами неба. Если перед нашими глазами постоянно будет творение Божие, образ «неизреченной Божией Славы», тогда мы будем миловать себя. Это не значит, что мы будем гордиться, прощать себя, оправдываться, а мы в самих себе увидим неизреченный храм Божией Славы, почувствуем всю радость жизни в Боге и ощутим ту грязь, в которой мы живем. Тогда мы придем к Богу и будем просить Его как блудный сын: «Прими мя в число наемников Твоих», – и будем приняты как блудный сын».

Источник: протоиерей Виктор Потапов «Евангельские притчи»

🔸Николай Иванович Виноградов

Притча о блудном сыне признается издавна одной из самых замечательных притчей И. Христа, исполненной глубокого и теплого чувства, начертанной самыми яркими красками. И в самом деле, притча эта останавливает на себя внимание столько же с внешней, буквальной стороны, сколько и со стороны внутреннего, аллегорического своего значения. По заключающимся же в притче благодатнейшим истинам она, по всей справедливости, может быть названа Евангелием Евангелия.

Какие же благодатные истины раскрываются в этой притче? Передадим сначала содержание притчи. По содержанию притча о блудном сыне разделяется на две части. В первой части притчи обрисовывается то сердечное участие, которое проявил один отец к младшему из своих двух сынов, сперва было отделившемуся от отца и на чужбине отличившемуся своим дурным образом поведения, но потом покаявшемуся и снова прибегающему к своему отцу с мольбой о помощи и спасении. Во второй части притчи описывается, в противоположность участливому состраданию отца по отношению к младшему сыну бессердечная суровая, сухая правдивость старшего сына, которую он проявил в слове и деле, лишь только осведомился о приеме, оказанном в доме отчем возвратившемуся брату. Основное содержание притчи таким образом просто, ясно знакомо, быть может, читателю из круга людских отношений. Но задача и цель притчи, как можно было заметить из предыдущего, не в обрисовке только той неприглядной действительности, от которой притча получила свое заглавие.

По единогласному объяснению Отцов и Учителей Церкви Восточной и Западной, под двумя сыновьями младшим и старшим, которых имел некоторый человек отец разумеются два класса людей, а именно под младшим – мытари и грешники, с искренним покаянием обращающиеся ко Христу на Его проповедь, а под старшим современные Христу книжники и Фарисеи, осуждавшие Его милосердное обращение с грешниками. Но в более обширном и таинственном смысле под образом двух сынов в рассматриваемой притче пророчески изображается будущее призвание с одной стороны язычников в недра Церкви Христовой, а с другой – начальная судьба Израиля в новозаветной Церкви.

Под именем человека, имевшего двух сынов, надлежит разуметь Бога, Который, как высочайший Творец и Промыслитель, разделяет людям, как детям, дары свои: свободную волю и прочие естественные силы, а также и благодатные силы к добродетели.

Замечательно затем в притче изображение отношения младшего сына, представленного в притче, к благому отцу его образа поведения на чужой стороне, постепенных моментов его обращения снова в объятия возлюбленного родителя и, наконец, живое, резко бросающееся в глаза, представление взгляда и отношения старшего сына к неожиданной встрече его младшего брата со своим отцом.

Младший сын, представленный в притче, не смотря на отеческое попечение о нем в лета его детства и юности, раньше времени требует от отца доли своего наследства. Правда, он в своем обращении к родителю произносит имя отца, но мало в этом приветствии сказывается сыновнее чувство. Одно то, что этот сын требует от отца раньше времени доли наследства, показывает, что для его мысли в данные минуты отец как бы умер, потому что сердце сына умерло для отца. Сын думает, получивши от отца долю имения, наслаждаться полной свободой в дали от родительского крова. Так нередко человек, если он забылся в чувстве грубой неблагодарности к благодеяниям Своего Творца и Господа, впадает в слепое заблуждение считать послушание заповедям Господа обязанностью, которая нарушает всестороннее развитие жизни, и думать, что только тот свободен, кто может следовать своим собственным влечениям. Между тем истинная свобода состоит в обладании своими пожеланиями.

В связи с превратным взглядом на свою свободу человек-грешник смотрит на внешние блага: здоровье, благосостояние не как на дары небесного Провидения, а, как на собственность. Как младший сын в притче думает в разговоре с отцом о своей наследственной доле имения, так и человек-грешник о своих способностях, знании, искусстве и т. д. с самодовольством полагает: это моя способность, мое знание, мое искусство. При потере или затемнении их человек мира готов скорее роптать на судьбу, чем видеть в этом карающую руку Небесного Провидения. В притче сказано и отец разделил им имения. Отец снизошел на требование младшего сына, сколь ни представлялось оно неблагодарным. Так и Бог попускает человеку приобретать то, к чему он стремится, хотя цель стремлений человека иногда и не благовидна: скупой делается богатым, честолюбивый встречает питающее его чувство уважения, стремящийся к удовольствиям мира находить случаи наслаждаться ими. Что Бог действительно попускает людям ходить в похотях сердец их – это мысль глубочайшая, проявление или выражение которой в опытной действительности заметил Апостол языков св. Павел. Он в послании к жителям всемирного в его время города Рима писал: «поскольку Бога они, т. е. язычники, не прославили как Бога, но осуетились в умствованиях своих, то Бог предал их в похотях сердец их нечистоте, и превратный смысл (неискусен ум) делать непотребное.

Про младшего сына в притче далее, рассказывается, что он на чужой стороне, в которую отправлялся, собрав все свое, расточил имение свое, живя распутно (ἀσώτως). Если что, то именно заблуждения язычников отображаются в этих превратных путях блудного сына, находящегося вдали от своего отца и родительского дома. Язычники, как известно, до времени явления Спасителя мира, умственно отдавались диким суевериям, а нравственно были в рабстве у злых страстей, без силы в борьбе со грехом, без утешения в нужде; заражаясь сластолюбием расточали сокровище здравия, предаваясь гордости, утрачивали злато душевных сил, даже до лишения ума. Св. Ев-лист Лука, один записавший притчу о блудном сыне в Евангелии, написанном к христианам из язычников имел в этом назначении Евангелия своего побуждение изобразить в притче заблуждения язычников.

Да какой степени душевного упадка дошли язычники в дохристианской истории, это всего лучше живописует св. повествователь, замечая в притче, что блудного сына, по истечении очень непродолжительного времени, на чужбине настиг «великий голод». Аллегорический голод гораздо острее голода Физического. На языке св. Писания обозначение и этого последнего делается очень живо и резко, обозначается ли голод с приличествующими ему эпитетами, или без эпитетов, но голод в иносказательном смысле – это голод истины и любви, и вообще утрата всех средств благодатных, удовлетворяющих здравым потребностям души нашей. Ощущение такого великого глада душевного, при пресыщении мирскими наслаждениями, по наблюдению истории, было в мире языческом, когда Сын Отца небесного сошел на землю и воплотился. Слава древнего мира тогда как бы увядала и гибла; детская вера в древние религии исчезла, отжившие верования нисколько не удовлетворяли упавший дух человеческий. Свидетельство повсюду господствовавшего тогда сомнения и колебания умов выражалось в вопросе: что есть истина? который одни предлагали с насмешкой, другие в отчаянии, иные же без всякого желания и надежды получить удовлетворение.

Томимый голодом и нуждой блудный сын притчи, чувствуя свое безвыходное положение, пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней. В этом картинном изображении положения на чужой стороне сына распутного, – положения столь противоположного его же положению в доме родительском, – приточно изображается, как грешник чувствуя голод душевный, старается заглушить его спешным удовлетворением скотских своих потребностей и потому тем легче и скорее уловляется дьяволом в его волю. Злой дух или лукавый, олицетворяемый, по объяснению Отцов Церкви, под образом жителя страны, пославшего несчастного сына пасти свиней, все более и более уловлял в свои сатанинские сети грешников в мире языческом по мере удаления их от чистых источников Боговедения. Этот лукавый дух путем распространения, по.), лживых учений в язычестве ставил многих язычников в не менее презренное и унизительное состояние, чем то, которое назначил блудному сыну упоминаемый в притче житель страны. Занятие или положение пастуха свиней считалось глубоко презренным у иудеев; среди нового своего занятия ухода за свиньями распутный сын уже никак ни мог удовлетворить своей привычной страсти к лакомым кускам, но еще сильнее чувствовал горечь голода. «Блудный сын рад был наполнить чрево свое рожками которые ели свиньи; но никто не давал ему лучшего пропитания». Какая в этих словах живая картина того, как мучимый неутолимым душевным голодом ищет обычно утолить его неограниченным угождением плоти! Он лишь расширяет свои пожелания, как ад, как смерть, и не удовлетворяется. Нельзя угасить огонь, подливая масло, нельзя утолить желаний, угождая им. Что это верно, показывает история Рима всей классической древности, близкая к Христианской эре. Торжественные праздники, золотые дворцы, громадные театры и великолепные зрелища с их пышностью и гордостью, доведенной до крайности – вот то, чем характеризуются блестящие знаки той бьющей в глаза исторической действительности. А между тем из всей этой среды всего больше и громче раздавался раздирающий голос страждущего человечества.

Но если так было в языческом Риме, то едва ли может быть так в христианскую эпоху, могут нам заметить с крайним сомнением. Да; правда, ответим мы; но тем не менее и в Христианскую эпоху жизни бывают значительные отпадения по крайней мере в мыслях от признания сверхъестественных истин Христианства. Притча о человеке блудном имеет целью изобразить человека, который дошел до ада. Но притча аллегорически изобразив крайнее бедствие грешника показывает, как он может вырваться из дьявольской сети и освободиться, от порабощения греху.

Подобно тому, как обыкновенно бывает перелом у людей во взглядах и убеждениях, младший сын притчи, под влиянием тяжелых обстоятельств жизни почувствовал поворот в своей душе, он пришел в себя, иными словами: пришел к мысли возвращения к Богу, ибо человек создан по образу и подобию Божию. Хотя идеал такой сосредоточенности принадлежит жизни будущей, когда каждый верный исповедник учения Христова познает себя так, как познан от Бога, тем не менее и в жизни настоящей через переверку своих мыслей, чувствований и желаний, кратко сказать, чрез покаяние каждый приходит в самого себя и находит себя. Находить в себе не ту часть человеческой жизни, которая сродни внешнему миру, но внутреннего человека – отпечаток образа Божия в человеке, дающий себя знать в предчувствии, что Бог есть и что Его святая воля служить ограничением произвола человека. Нельзя думать, чтобы глубокое сознание человеком своего высокого предназначения, тесно связанное с признанием воли Божией и требований нравственного закона Божия, было обременительно для человека, потому что в Боге наша личность находить свое полное успокоение.

Однако же последуем мыслью за знакомым нам странником притчи, у которого одно уже воспоминание о родительском доме будило чувство довольства. «Сколько наемников у отца моего избыточествующих хлебом, а я умираю от голода» Кто не знает, что есть нечто великое, спасительное, когда кто либо признал жизнь в доме родительском; блаженство того лица тогда несомненно, хотя бы оно от дома родительского находилось в очень и очень далеком расстоянии. Но это блажество при одной мысли о родительском доме, где все сыто и в довольстве, тем было выше и дороже, как скоро лицо, аллегорически представляемое в притче под образом сына – странника на чужой стороне, в своем сознании умело сопоставить с своим чувством горького голода. Когда же в душе этого сына-странника притчи возникло, с одной стороны, воспоминание о богатой жизни в доме родительском и с другой как его противоположность, – представление гибели от голода в чужой стороне, то он естественно тогда начинал чувствовать свое пробуждение, из своего бессознательного или полусознательного состояния возвращаться во вполне сознательное; как следствие своего сознательного положения и связанного с ним воспоминания о благах родительского дома явилось то, что блудный сын, по словам Спасителя сказал: «встану и пойду». Это уже вторая ступень обращения сына странника, показывающая его твердую решимость в исполнении своего намерения. В переводе на буквальный язык эти аллегорические места притчи, знаменующие две ступени обращения блудного сына на путь правый, указывают, во 1-х, на действия всеобщей или промыслительной благодати на грешника, которой он отчасти выводится из своего греховного состояния и на влияние благодати евангельской, которая открывает человеку очи ведения не только зла, но и добра, пробуждает сердце человека к восприятию откровенного Слова Божия о спасении, а, во 2-х, на решимость воли и склонение самого человека к последованию евангельскому призыванию. Некоторые новые секты рационалистического направления (пелагиане, социниане) придавали особенное значение решимости воли человека в деле его спасения и потому говорили, что слова анализируемой нами притчи: «встану, пойду к отцу моему» доказывают, что человек может самостоятельно обращаться к Богу и нет нужды ему при этом в благодати предваряющей и руководящей. Но против этого заблуждения новейших рационалистических сект непреложно свидетельствуют ев-лия Иоанна 6:44 и послания ап. Павла к Евреям 10:19–22, где говорится, что для спасения человека кроме его раскаяния требуется и благодатное действие Искупителя и Его жертвы. Сознание человеком высокого значения этой жертвы, дарующей человеку незаслуженное прощение грехов, умиротворение его совести, тесно связанное с чувством глубокого смирения человека пред Богом есть не только зачаток доброй решимости человека, но и источник его действительной силы самым делом отвергнуться себя и последовать за Христом. Этот третий момент обращения человека к Богу аллегорически представляется в притче под образом нового радушного сближения с своим милосердным отцом сына, возвращающегося под родительский кров из далекой чужбины.

«Когда он был еще далеко, увидел его отец его. и сжалился». Отец, кажется, не меньшее влечение ощутил к своему сыну, чем сын к отцу. Он спешит к своему сыну и, прежде чем этот мог высказать слово, отец падает ему на шею и целует его. Эта неожиданная, совершенно не заслуженная любовь, которая не допускает ни малейшего упрека, но принимает сына так, как если бы он не совершал проступков, растрогивает совершенно сердце сына, и глубоко тронутый радушным приемом своего отца блудный сын восклицает: «отче! я согрешил против неба и пред тобой, и уже недостоин называться твоим сыном но на смиренную просьбу сына: «сделай меня одним из твоих наемников» отец отвечает приказанием к рабу весьма хорошо одеть возвратившегося, почтить его всеми знаками сыновнего в доме господина положения и достоинства и учредить для него пир. В буквальном смысле эта аллегорическая речь Господа значит, что Господь грешнику, который обращается к Нему с истинным раскаянием и молитвой, дарует лучшую одежду праведности, – ту одежду, о которой упоминается в притче о браке царского сына. Будем ли в частности считать эту одежду возвратившегося из дальнего пути сына-странника лучшей или первой (τὴν στολὴν τὴν πρώτην) во всяком случае аллегорический образ ее заимствован от древнего почетного обычая сходного и с новейшим: одевать в особенный кафтан тех, кто допускается в присутствие монарха.

Если; далее, в притче подробно замечается, что отец возвратившегося с далекой чужбины сына приказал слугам дать ему на руку перстень и обув на ноги его, то само собой разумеется, тот и другой знак благоволения отчего напоминает нам, с одной стороны, слова израильского пророка Осии «и обручу тя себе во век, и обручу тя себе в правде и в суде, и в милости, и в щедротах: и обручу тя себе в вере, и увеси Господа», а, с другой, слова пророка Захария «и укреплю я о Господе Бозе их, и о имени его восхвалятся». За верность религиозного чувства в отношении к Отцу небесному Богу обещается в проческом слове: верующему – неизменное нравственное единение с Богом, со всеми Его временными и вечными дарами, а за неуклонное следование путями заповедей Господних – нравственная сила и крепость, аллегорически обозначаемая в притче о сыне блудном дарованием твердой обуви ему, возвратившему под родительский кров из дальнего пути. Помимо дарования сыну снова оказавшемуся в объятиях родителя новой одежды и других знаков прежнего звания и положения учрежден был для него, по приказанию того же отца, веселый пир, – пир – этот приточный символ торжественной радости и веселия в небесных обителях о покаявшемся грешнике. Внутреннее основание такой радости и веселия лежит в том, что при обращении грешника к Отцу щедрот происходит его восстановление из падшего состояния; грешник, уклонившийся от спасительного пути заповедей Божиих, предается духовной смерти, жизнь заключается только в духовном общении с Богом; чрез покаяние же обращающийся к Богу, после того как был духовно мертв, оживает снова; об этом живо свидетельствует св. Апостол Павел. «Бог, говорит он, богатый милостию, по своей великой любви, которой возлюбил нас, и нас, как мертвых по преступлениях; оживотворил со Христом, ибо благодатию вы спасены, и воскресил нас, и посадил на небесах (т. е перевел в небесные Формы бытия) вместе со Христом».

Упоминанием о небесной радости по поводу обращения блудного сына, иначе сказать, грешника под благодатный кров Отца небесного, и о причине, существенно вызвавшей эту радость, притча о блудном сыне могла бы окончиться, подобно двум кратким притчам, ей предшествовавшим. Но в притче, изъясняемой нами находится, как мы упомянули и выше, картинное представление поведения и отношения старшего сына в радушной встрече его возвратившегося младшего брата со своим отцом.

Что же именно развязывается Божеств. Учителем об этом старшем сыне и брате? Прежде всего то, что относится к его похвале. При возвращении младшего брата старший был на поле, и это уже одно дает возможность признать в нем человека усердного, содействующего отцу своему при его домашних работах. Таким он, без противоречия самому себе, признает себя и позднее. Старший сын не разделил радушной встречи отца со своим младшим сыном, по возвращении последнего под кров родительский; чужд он был чувства радости и впоследствии. Приблизившись к дому, он удивился тому пению и ликованию, которые раздавались в воздухе по направлению от дома. Вместо того, чтобы прямо взойти в дом старший сын, подошед к дому, остановился и, призвав одного из слуг, спросил: что это такое? Слуга ответил; брат твой пришел; и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым. Ответ слуги показывал, что он не вполне понимает радость своего господина по поводу возвращения его сына. Чтобы не быть голословным, слуга в ответе ограничивается указанием на внешнее: «отец твой принял его здоровым». Это известие нисколько не затронуло сердце старшего брата; он, будучи безучастен к скорби и радости своего отца, был также безучастен к известию о здоровье брата, который с ним вместе возрос в родительском доме. Впрочем не простое безучастие, а нечто более худшее было на сердце старшего брата: «он разгневался и не хотел войти. Ни мысль об родном брате, возвратившемся после долгой разлуки, ни представление общей радости в родительском доме по поводу его возвращения не могли затронуть сурового сердца старшего брата. Отец сам выходит из дома и зовет своего старшего сына. Но и просьба отца не смягчает сердца сына. Последний упрекает отца за свое скудное содержание в родительском доме; все внимание свое сосредоточивая на пире, старший сын завистливо укоряет отца за откормленного теленка, заколотого по случаю возвращения пропадавшего брата. Слова, которыми старший сын выражает свой упрек отцу за устроенную радушную встречу брату, замечательны в своих подробностях: «А когда этот сын твой (а не то, что брат мой), расточивший имение твое, (но младший сын расточил лишь только свою часть) с блудницами (правдоподобию придан характер несомненности) пришел (не говоритъ – обратился, а какбы представляет брата пришлецом), ты заколол для него откормленного теленка (не козла, а лучшего теленка.

Не менее замечательно, в каком свете представляется уму читателя притчи старший сын при своем отношении к отцу. Всякий, кто бы обратил внимание на постоянные занятия сына именуемого на языке притчи старшим, счел бы его за прилежного, послушного сына, однако он совершенно не был сыном, но скорей рабом. Мы видели, как он по образу раба более проводит время в заботах на поле, чем в доме у отца, как он, будто раб, собирает сведения у раба; знаем также, что он в рабском своем настроении не имеет ни малейшего понятия о том, как отец любит потерявшегося было сына, как возвратившийся с чужбины сын должен был чувствовать любовь к отцу. Старший сын и сам о себе говорит отцу, как мы выше заметили; «се толико лет работаю тебе». Между тем какое же различие службы детей от службы рабской? «Дитя в том, что делает, желает дать своему отцу доказательство почитания и любви; высшей для него наградой служит благоволение отца. Но раб в своей работе зависит от жалованья. Со страстью к жалованию идет рука об руку та поверхностность, которая думает, если только явилось право по букве, то, значит, исполнилась вся справедливость, между тем образ мыслей и действий, детей никогда не может быть доволен самим собой». Не иначе, как становясь в положение раба, старший сын притчи высокомерно свидетельствовал о себе, что никогда не переступал приказания отца, – свидетельствовал в то время, когда известно было о нем, что не имел ни надлежащего почтения к отцу, ни сочувственной любви к брату. Чуждый радушной любви к отцу сын старший в рассматриваемой притче, естественно, лишен был минут веселия и радости в родительском доме. При рабском своем настроении он нуждался в обществе других рабов и во внешней причине к своей душевной радости, «ты никогда не дал мне и козленка, – так он говорит, чтобы мне повеселиться с друзьями моими. Будучи холоден и безучастен к участи младшего своего брата, старший брат и сын душевно возмущен любвеобильным приемом, оказанным брату – страннику в родительском доме; он не стыдится свидетельствовать о позоре младшего сына пред отцом, «не удостаивая его названия брата». А когда этот сын твой, расточивший имение с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка».

Отец выслушивает заявление своего старшего сына спокойно и говорит затем голосом твердой, неизменной любви. «Сын мой! ты всегда со мной, и все мое твое». Старший сын среди своего гнева и раздражения не мог обратиться к родителю с приветственным наименованием: отец; отец же называет сына: «сын мой давая в тоже время понять ему, что уже составляет для него счастье одно постоянное пребывание подле отца – счастье несравненно большее, чем общение с друзьями-товарищами. «Все мое твое безраздельно, и ты желаешь, чтобы я приказал заколоть для тебя козленка! Не странно ли это в твоей душе? Счастье сыновнее должно было предрасположить твое сердце радоваться возвращению твоего брата. «А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой был мертв, и ожил; пропал и нашелся». На это замечание отца старший сын уже не возражал, разговор между этим сыном и отцом окончился, сын остался вне дома, не пошел на предположенный там пир, и мы его оставим. Он как раб по чувствам своим, и душевному настроению и не мог иметь приличного места в доме отца, как и Господь наш, предложивший слушателям притчу о блудном сыне, в другом месте ясно засвидетельствовал: «но раб не пребывает в доме вечно; сын пребывает вечно».

По издавна установившемуся пониманию под образом старшего сына в рассматриваемой притче разумеется мир Иудейский, который с тайной завистью и крайним недоброжелательством смотрел на принятие в лоно Церкви Христовой кающихся и обращающихся ко Христу грешников, на радость, какая по поводу этого возникала между Ангелами на небе и между избранными Божиими в Церкви на земле. Книга Деяний св. Апостолов во многих местах дает историческое свидетельство недоброжелательного, а отчасти враждебного отношения иудеев к светлому и отрадному историческому Факту вступления язычников в церковь Христову. В меньшем виде такое же недоброжелательное и враждебное отношение в принятию и приближению к себе Христом кающихся грешников и мытарей проявляли представители иудейского народа – книжники и Фарисеи, гордые своей мнимой праведностью и исполнительностью по отношению к закону Божию. Последние именно, как такие по своим нравственным убеждениям, всегда подразумевались толкователями под образом старшего сына, представленного в занявшей наше внимание притче как один общий объединяющий тип известного направления, смысла и характера. Конечно, как психологический мотив известного по притче образа действия и отношения старшего брата и сына к участи и судьбе брата младшего можно указать на известную мрачную черту человеческой природы, прокрадывающуюся к сожалению и в жизнь христиан, именно что человек подчас оказывается нерасположенным к прощению недостатков и уклонений ближнего, несмотря на знание, что Сам всесвятый Бог хочет сего. Отвращение человека к тем, которые раз впали в грубые грехи и недостатки нравственности, коренится на присущем душе некоторых людей самоуверенном чувстве самооправдания, а также и бессердечности в отношении к ближнему. Эти нравственные недостатки тем опаснее, что они нередко таятся в душе грешника скрытного, обольщенного мечтами о своей приличной честной жизни. Старший сын, о котором мы знаем по притче, в душе полный бессердечия к младшему брату, ослепленный мечтой о собственном самооправдании, оказывается в действительности страдающим от греха не менее тяжелого и мрачного, чем и младший его брат, в момент своевольной разлуки его с родным домом и удаления на чужбину. Нравственный укор, извлекаемый из разъясненной притчи, помимо ее символического значения, заключается в напоминании, что нужно уметь уклоняться от нравственных недостатков, представленных в характере и образе действий обоих сынов; с другой же стороны, – питать и подогревать то чувство сердечного сокрушения и раскаяния, к которому путем житейских убеждений пришел сын, отмеченный в притче прозваниием « блудного».

Источник: Притчи Господа нашего Иисуса Христа : [Толкование] / [Соч.] Н. Виноградова, преп. Вифан духов. семинарии. Отд. 1-4. — Москва : Унив. тип., 1890-1891. / Отд. 1: Притча 1-7. – 1890. — 42 с.