Притча о неводе (Мф. 13:47–50)

«Подобно Царство Небесное неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода, который, когда наполнился, вытащили на берег и, севши, хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон. Так будет при кончине века: изыдут Ангелы, и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 13: 47–50).

• Блаженный Феофилакт Болгарский 
• Митрополит Иларион (Алфеев) 
• Протоиерей Виктор Потапов
• Николай Иванович Виноградов

Блаженный Феофилакт Болгарский 

Страшна эта притча, ибо она показывает, что если мы и веруем, но не имеем доброй жизни, то брошены будем в огонь. Невод — это учение рыбаков-апостолов, которое соткано из знамений и пророческих свидетельств, ибо о чем ни учили апостолы, они подкрепляли это чудесами и словами пророков.

Итак, этот невод собрал от всех родов людей — варваров, еллинов, иудеев, блудников, мытарей, разбойников. Когда же он наполнен, то есть когда мир кончил свое существование, тогда находящиеся в неводе разделяются. Ибо хотя бы мы и веровали, но если окажемся дурными, то будем выброшены вон.

Не таковые же будут сложены в сосуды, разумею, вечные жилища. Всякое же действие, доброе ли или злое, говорят, есть пища души, ибо и душа имеет мысленные зубы. Итак, душа будет скрежетать ими тогда, сокрушая свои деятельные силы за то, что делала таковое.

Источник: святой Феофилакт Болгарский, архиепископ Охридский «Толкование на Евангелие от Матфея»

Митрополит Иларион (Алфеев) 

Поучение в притчах, начавшееся в лодке и продолженное в доме, завершается притчей о неводе одной из немногих евангельских притч, которая получила истолкование из уст Самого Автора. Более того, ее изложение заканчивается диалогом Иисуса с учениками, который подводит итог всему поучению:

Еще подобно Царство Небесное неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода, который, когда наполнился, вытащили на берег и, сев, хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон.

Так будет при кончине века: изыдут Ангелы, и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов.

И спросил их Иисус: поняли ли вы все это? Они говорят Ему: тáк, Господи! Он же сказал им: поэтому всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое (Мф. 13:47–52).

Весь этот текст является оригинальным материалом Евангелия от Матфея и отсутствует у других евангелистов. Он распадается на три сегмента: притча, ее истолкование, диалог с учениками. Сама притча, в свою очередь, состоит из трех частей: сначала описывается процесс ловли рыбы, потом извлечения невода на берег и, наконец, сортировки.

Не случайно Иисус избрал именно этот образный ряд для притчи, которой завершает поучение, начатое в рыбацкой лодке при народе, но завершенное в доме при учениках. Процесс ловли рыбы был знаком им во всех деталях. Как минимум четверо из них – те, которых он призвал раньше других, – были профессиональными рыбаками: Петр, Андрей, Иаков и Иоанн (Мф. 4:18–22; Мк. 1:16–20).

Трое из четырех – Петр, Иаков и Иоанн – выделяются в евангельском повествовании в качестве группы наиболее близких к Иисусу учеников. Их призвание сопровождалось одним из первых совершённых Иисусом чудес: после того как они ловили рыбу в течение всей ночи и ничего не поймали, Иисус приказал им закинуть сеть. Сделав это, они поймали великое множество рыбы, и даже сеть у них прорывалась. Именно тогда Петр впервые осознал, с Кем имеет дело, а Иакова и Иоанна объял ужас от происходившего. Иисус же сказал Петру: Не бойся, отныне будешь ловить человеков. В итоге все трое оставили всё и последовали за Ним (Лк. 5:1–11).

Три притчи, рассказанные Иисусом в доме, как нельзя более подходят к ситуации, в которой пребывали ученики. Совсем недавно они оставили все, чтобы последовать за Ним: в героях притч о сокровище и о жемчужине они вполне могли узнать себя. Образы невода и рыб из третьей притчи, с одной стороны, прекрасно укладывались в представление рыбаков о жизни; с другой, подчеркивали суть их нового призвания – они станут ловцами человеков.

Иисус хотел донести Свою весть до учеников в максимально узнаваемых образах. Об этом свидетельствует, в частности, слово «сев» (καθίσαντες), никак не связанное с процессом отделения ангелами злых от добрых: нигде не сказано, что они будут делать это сидя. Однако рыбаки сортировали рыбу сидя, и благодаря этой детали образ в устах Иисуса и в ушах Его учеников становился зримым. Иисус предпочитал оперировать не абстрактными понятиями, подобными тем, что были в ходу у греческих философов, а конкретными, зримыми образами.

Связь между чудом, сопровождавшим призвание первых учеников, и рассматриваемой притчей иллюстрирует общее наблюдение, которое делают исследователи относительно взаимосвязи между чудесами Иисуса и Его притчами: притчи играют в Евангелиях ту же функциональную роль, что и чудеса. Это никоим образом не снижает ценность чудес как реальных историй, происходивших в реальной жизни. Это лишь свидетельствует о тесной взаимосвязи между тем, что Иисус говорил, и тем, что Он делал. Посредством чудес и притч Он выражал одну и ту же истину, которую заявил в самом начале Своей проповеди, истину о том, что приблизилось Царство Небесное (Мф. 4:17).

Основное содержание притчи о неводе касается Страшного суда. В этом она близка притче о плевелах на поле. Поучение в доме начинается с вопроса учеников о значении притчи о плевелах. Иисус терпеливо разъясняет им все образы, использованные в притче, главной мыслью которой является отделение праведников от прочих на последнем суде. Свое толкование Он завершает словами: Пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов (Мф. 13:41–42). В притче о неводе мы слышим похожие слова: Изыдут Ангелы, и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов (Мф. 13:50). Эти два толкования образуют тематическую арку, скрепляющую начало и конец поучения в доме.

Две притчи различаются образным рядом. В первом случае, обращаясь к народу, Иисус использует образы, знакомые людям, занимающимся сельским хозяйством. Во втором случае, обращаясь к ученикам, Он использует образы, знакомые им по ловле рыбы. Но смысл обеих притч один и тот же. Обе говорят о той последней реальности, которой завершится человеческая жизнь: о Страшном суде.

Связь прослеживается также между просьбой учеников, с которой началось поучение в доме (изъясни нам притчу о плевелах на поле), и вопросом Иисуса, которым это поучение завершается (поняли ли вы все это?). Как опытный учитель, Иисус сначала разъясняет то, что сказал народу и что ученики не поняли, потом приводит им в пример то, что относится к их собственному опыту, и наконец спрашивает, поняли ли они то, что Он им сказал. Подобно тому как в учебных пособиях изложение той или иной темы нередко завершается серией контрольных вопросов, на которые ученики должны ответить, Иисус задает Свой контрольный вопрос. Этот вопрос – еще не экзамен, предполагающий тотальную проверку усвоенного: экзаменом станет вся их последующая жизнь. Пока они еще в самом начале пути, и Учитель должен лишь удостовериться в том, что они понимают Его.

Их утвердительный ответ вряд ли относится ко всем притчам. Вероятно, он относится к тем притчам, которые Иисус истолковал: о сеятеле, о плевелах и о неводе. По всей видимости, Иисус потом еще не раз повторял эти притчи в разных ситуациях: об этом свидетельствует тот факт, что часть из них у Луки появляется в других местах. Однако тот первый раз, когда Иисус начал говорить притчами к народу из лодки, а потом продолжил в доме наедине с учениками, несомненно, глубоко врезался им в память. Иначе эти притчи не дошли бы до нас в том виде, в каком они изложены у Матфея и Марка: в форме связного поучения, а не разрозненных рассказов, произнесенных по разным поводам.

Поучение в притчах завершается изречением, стоящим особняком и как будто бы не связанным с тем, что ему предшествовало. Это изречение – о книжнике, который подобен хозяину, выносящему из сокровищницы своей новое и старое, – само по себе является маленькой притчей, поскольку построено на принципе уподобления.

Притча в завершение длинного поучения – характерный для Иисуса прием. В Нагорной проповеди притча о доме на камне и доме на песке (Мф. 7:24–27) становится эпилогом всей проповеди. При этом эпилог не столько суммирует ее общий смысл, сколько разъясняет, как сказанное может быть применено к жизни. Главная мысль притчи о доме на камне и доме на песке заключается в том, что недостаточно слушать слова Иисуса, самое важное – их исполнять. Подобные приемы нередко используются в риторике: завершая выступление, оратор не столько подводит итог, сколько обращает внимание на практическое применение сказанного.

По своей структуре завершение обеих речей очень похоже: Итак, всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который… (Мф. 7:24); Поэтому всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который… (Мф. 13:52). И в том и в другом случае используется прилагательное ὅμοιος («подобный»), лежащее в основе любой притчи, построенной на принципе уподобления. Однако, в отличие от Нагорной проповеди, поучение в притчах представляет собой серию притчуподоблений.

Слова о книжнике играют в ней роль эпилога. Но они переводят внимание слушателя с того, о чем говорилось ранее, на тему, кажущуюся новой и неожиданной. При чем здесь книжник? Иисус обращал Свою речь сначала к простому народу, потом к ученикам, а завершает ее указанием на некоего книжника, наученного Царству Небесному. Что это за книжник? Как кажется, среди учеников Иисуса не было такового.

Слово «книжник» (γραμματεύς) почти всегда в Евангелиях имеет отрицательный смысл (подобный значению слова «грамотей» в русском языке). Книжник в Евангелиях – это тот, кто усвоил определенную сумму предписаний закона Моисеева, но не живет в соответствии с законом; кто начитан в литературе, знает наизусть множество текстов, но не умеет правильно истолковать их. Чаще всего термин «книжники» употребляется в паре с термином «фарисеи» и имеет ярко выраженную негативную окраску. В 23-й главе Евангелия от Матфея выражение горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры (Мф. 23:13–15, 23, 25, 27) играет роль рефрена.

Иудейские книжники, упоминаемые в Евангелиях, в большинстве своем были оппонентами Иисуса. Наряду с первосвященниками, фарисеями и старейшинами они участвовали в том заговоре против Него, который привел к Его казни. И тем не менее в двух случаях термин «книжник» несет в речи Иисуса позитивный смысл. Первый такой случай – рассматриваемая притча. Второй случай – слова, обращенные к иудеям от имени Бога: Вот, Я посылаю к вам пророков, и мудрых, и книжников; и вы иных убьете и распнете, а иных будете бить в синагогах ваших и гнать из города в город (Мф. 23:34). Здесь книжники неожиданно оказываются не среди фарисеев и лицемеров, которых Иисус постоянно обличает, а в благородном сообществе пророков и мудрецов, посылаемых от Бога к народу израильскому.

Речь, частью которой являются эти слова, начинается с обращения Иисуса к народу и ученикам: На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак, всё, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают (Мф. 23:2–3). В этой речи Иисус обличает книжников и фарисеев не столько за те или иные аспекты их учения, сколько за их поведение, в особенности же за то, что в законе Моисеевом они видят второстепенное, но не видят главного, щепетильно соблюдают внешние предписания, но отбрасывают внутреннюю суть, требуют от людей соблюдения множества мелких норм, но сами их не соблюдают.

Под книжником, наученным Царству Небесному, следует понимать того, кто принял учение Иисуса и примкнул к общине Его учеников. Мы знаем, что помимо апостолов и других явных учеников у Иисуса были тайные ученики из числа иерусалимской знати: к их числу принадлежали Никодим, упоминаемый только в Евангелии от Иоанна (Ин. 3:1–2; 19:39), и Иосиф Аримафейский, упоминаемый во всех четырех Евангелиях (Мф. 27:37; Мк. 15:43; Лк. 23:50–51; Ин. 19:38). Последний вполне подпадает под определение книжника, научившегося Царству Небесному.

Говорил ли Иисус о нем или о ком-либо подобном или вообще не имел в виду конкретное лицо – этого мы не знаем. Однако выражение «новое и старое», вероятно, указывает на ту тему, которая с особой полнотой раскрывается в Евангелии от Матфея: тему соотношения между Новым и Ветхим Заветами, между учением Иисуса и законом Моисеевым. Эта тема доминирует в Нагорной проповеди; она же проходит лейтмотивом через многие другие поучения и изречения Иисуса.

В одном из них говорится о новом вине, которое не следует вливать в старые мехи (Мф. 9:17; Мк. 2:22; Лк. 5:37). Под новым вином, согласно единодушному мнению толкователей – как древних, так и новых, понимается учение Иисуса, под ветхими мехами – те старые формы, которые восходят к закону Моисееву, но оказываются для этого учения слишком тесными.

Изречение о книжнике, подобном хозяину, выносящему из сокровищницы своей новое и старое, по-видимому, стоит в одном ряду с этим и другими подобными высказываниями. По мнению Иоанна Златоуста, в словах о книжнике, наученном Царству Небесному, подчеркивается ценность Ветхого Завета:

[%Видишь ли, что Христос не исключает Ветхий Завет, но хвалит и превозносит, называя его «сокровищем»? Итак, несведущие в Божественных писаниях не могут быть названы людьми домовитыми: они и сами у себя ничего не имеют, и у других не просят взаймы, но, томясь голодом, нерадят о себе. Впрочем, не они только, но и еретики лишены этого блаженства, потому что из сокровища своего не выносят ни старого, ни нового. У них даже нет старого, а потому нет и нового. Точно так же не имеющие нового не имеют и старого, но лишены и того и другого, потому что новое и старое соединено и связано между собою.

***

Поучение в притчах, несомненно, должно было удивить слушателей своей новизной. Необычной была форма, в которой оно было изложено. Не менее необычным было содержание, спрятанное за сравнениями и уподоблениями, за образами из повседневной жизни и за таинственным, постоянно повторявшимся словосочетанием «Царство Небесное».

Иисус сознавал новизну Своего учения, но при этом не уставал подчеркивать его преемственность от учения пророков. Ветхий Завет с его строгостью, мудростью и глубиной был дорог для Иисуса. Свои поучения Он воспринимал как вклад в ту сокровищницу, в которую до Него складывали свое духовное богатство пророки, мудрецы и книжники народа израильского.

Эту преемственность прекрасно уловил апостол Павел, который утверждал, с одной стороны, что миссия Иисуса является прямым продолжением миссии ветхозаветных пророков (Евр. 1:1–2), а с другой – что в Самом Иисусе сокрыты все сокровища премудрости и ведения (Кол. 2:3). Павел прослеживал прямую линию преемства от пророков не только к Иисусу, но и к Его апостолам, подчеркивая, что созданная Им Церковь утверждена на основании апостолов и пророков, имея Самого Иисуса Христа краеугольным камнем (Еф. 2:20).

Источник: Иисус Христос: жизнь и учение: в 6 кн. / Митрополит Иларион (Алфеев). — Москва : Изд-во Сретенского монастыря : Эксмо, 2016-. / Кн. 4: Притчи Иисуса. — 2017. — 607 с.

Протоиерей Виктор Потапов

Притчу о закинутом в море неводе мы находим в 13-ой главе Евангелия от Матфея:

«Подобно Царство Небесное неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода, который, когда наполнился, вытащили на берег и, севши, хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон. Так будет при кончине века: изыдут Ангелы, и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов» (Мф. 13: 47–50).

«Невод» – символ евангельского учения, проповеди апостолов, этих «ловцов человеков». «Море» – вселенная. «Рыбы» – всякого рода человеческий род. Эта притча показывает, что невод – евангельская проповедь – соберёт воедино всех без различия людей: добрых и злых, праведников и грешников. «Когда невод наполнится»(образ конца времен), тогда находящиеся в нем будут разделены. Хорошие будут «собраны в сосуды», то есть будут приняты в Царство Небесное, а худые будут «выброшены вон», то есть останутся вне пределов Царства Христова.

Между неводом и будущим судом Божиим такое сходство. Пока в море рыбы плавают вместе, трудно различить их качество, но как только невод наполняется и его вытаскивают на берег, рыбак без труда различает хороших от худых. Так и Церковь Христова на земле (Церковь воинствующая) состоит из самых разных людей: как из ревностных, живущих по заповедям Божиим христиан, так и из нерадивых и просто теплохладных людей, то есть христиан по имени только, а не по жизни. Пока они вместе, нелегко различить их по качеству их духовной жизни. Но последний нелицеприятный суд Божий в конце времен непременно откроет различие между праведниками и грешниками. О том, как это произойдёт, Господь Иисус Христос говорит с предельной ясностью в Своей беседе о Страшном Суде(Мф. 25: 31–46).

В этой беседе Христос говорит, что Он праведников и грешников отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов – по левую. В притче о неводе Христос также говорит об отделении добрых от худых. Но в отличие от притчи о неводе, в беседе о Страшном Суде Христос ясно указывает на то, что именно прежде всего на этом Суде с каждого спросится. Все наши земные достижения на этом Суде будут не в счёт, ибо основной вопрос, который будет задан каждому: как послужили мы ближнему своему, то есть насколько мы были милосердны друг к другу. Христос перечисляет шесть главных видов помощи, которые можно оказать ближнему. Отождествляя Себя в своей любви, снисхождении и милосердии с каждым бедняком и нуждающимся в помощи, Спаситель говорит: «Алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф. 25: 35–36). Дело милосердия к страждущим и нуждающимся в нашей помощи Спаситель ставит превыше всего. «Я милости хочу, а не жертвы», – говорит Бог устами пророка Осии (Ос.6: 6; см. также Мф. 9: 13 и 12: 7).

Притча о неводе и беседа о Страшном Суде завершаются грозными образами наказания грешников. В притче о неводе говорится, что «изыдут Ангелы и отделят злых из среды праведных, и ввергнут их в печь огненную: там будет плач и скрежет зубов»; из беседы Господа о Страшном Суде мы узнаём, что грешники пойдут в муку вечную.

Грозный образ последнего Суда некоторых пугает, у других вызывает протест, так как у них создаётся впечатление, что Христос гневный и осуждающий Бог. Других смущает то, что образы Христа о суде носят исключительно физический характер: грешники будут преданы мукам в вечном, неугасающем огне.

Русский экзегет Б. И. Гладков, в своем труде «Толкование Евангелия» по этому поводу замечает: «Следует ли буквально понимать слова «печь огненную», или же считать, что ожидающее грешников наказание лишь уподобляется мучениям в огненной печи? Нам кажется, что буквально понимать эти слова можно было бы, если бы Иисус Христос всегда выражался так о предстоящей грешникам будущности; между тем известно, что в других случаях Он выражался несколько иначе: так, в Нагорной проповеди Он сравнивал мучения грешников с пребыванием в долине (геенне) огненной (Мф. 5: 29); после того говоря об участи, какая постигнет не принявших Его, Он сказал, что они извергнуты будут во тьму внешнюю, и там будет плач и скрежет зубов, возлягут же с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном многие, которые придут с востока и запада (Мф. 8: 11–12). Сожжение в печи огненной известно было слушателям Иисуса из книг Ветхого Завета: так, Иуда, сын Иакова, осудил на сожжение невестку свою Фамарь (Быт. 38:24); Давид бросил в обжигательные печи покоренных им жителей города Раввы (2Цар. 12: 31); Навуходоносор велел бросить в печь, раскалённую огнем, не поклонившихся золотому истукану Ананию Мисаила и Азарию (Дан. 3: 21). Вообще, у народов востока сожжение живьём было одним из обыкновенных способов смертной казни, и казнь такая была самою ужасною, мучительною. Поэтому Иисус Христос, говоря о страшном наказании грешников в будущей вечной жизни и желая наглядно представить Своим слушателям судьбу их, указал на казнь в огненной печи, как на некоторое подобие того, что их ожидает, если они не покаются и не возродятся к новой жизни. Позже, отвечая саддукеям на вопрос о воскресении, Иисус уподобил духам, Ангелам людей, которые будут воскрешены для страшного суда, и тогда же объяснил, что тела воскрешенных не будут теми чувственными телами, какими облечены мы во время нашей земной жизни; а из этого можно заключить, что и страдания осужденных будут скорее душевными, чем чувственно-телесными».

Повторяем, не нужно понимать слова Христа буквально, ибо Он изъясняется образным языком ради большей наглядности и живости изображения, языком, который облегчает запоминание смысла Его речи. Такую образную речь Господь постоянно употребляет в Евангелии. Так, например, Он говорит: «Если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее: лучше тебе увечному войти в жизнь (в жизнь вечную – В.П.), нежели с двумя руками идти в геену, в огонь неугасимый, где червь их не умирает и огонь не угасает» (Мк. 9: 43–44). В этих словах заключается, несомненно, образность речи, которую нельзя понимать буквально. Источник зла и греха не в руке, а в сердце человека. Рука является только орудием греха, исполнительницей греховной воли, живущей в человеческом сердце. Отсечение руки или ноги не может устранить соблазна греха. Грех надо преодолеть внутренне, усилием воли, молитвой. Таким образом, слова Христа о вечной муке имеют не буквальное, а символическое значение и вместе с тем вполне конкретный смысл. Так и нужно понимать слова Господа «огонь неугасимый» и «червь неумирающий».

Святитель Иоанн Златоуст, говоря о мучениях грешников, видит эти мучения в том, что они будут лишены славы Царствия Божия, благ этого Царства. Эти мучения в богооставленности и отдаленности от источника любви – Бога. Это будет невыносимая духовная скорбь, куда более страшная, чем даже самое лютое физическое наказание. Многие из личного опыта знают, насколько тяжелее душевные и духовные скорби по сравнению со скорбями физическими, как они разрушительно действуют на наш организм. Вот почему Иоанн Златоуст называет эту притчу «страшной», а Григорий Богослов считает, что ее нужно больше бояться, чем толковать.

В притче о неводе и в беседе о Страшном Суде Христос показывает, что не Он сокращает Свою любовь к нам, но мы отчуждаем себя от Его любви своими грехами и немилосердным житием. Он также предупреждает нас, что смерть грешника люта, что Страшный Суд не пугало, а действительность. Спаситель зовет нас, пока не поздно, спешить делать добро во имя Его, стать на путь духовного трезвения, сделать усилие, чтобы вырваться из водоворота повседневных забот, подумать о самом главном: о своей душе, о будущей жизни, о встрече с Господом.

Это настроение должно быть преобладающим в нашей душе в течение всей нашей жизни. И в этом настроении нет ничего мрачного или унылого, как представляют некоторые далекие от Церкви люди. Наоборот, от него рождается подлинная, святая и чистая радость, какую мы видим в христианских подвижниках и во всех тех, кто идет их путем.

Дай Бог, чтобы в конце времен, когда нас с вами, по слову притчи о неводе, вытащат на берег Царства Христова, мы бы оказались с теми, кто будет собран в сосуды.

Источник: протоиерей Виктор Потапов «Евангельские притчи»

Николай Иванович Виноградов

Коснувшись своей Божественной мыслью представления об отношении царства небесного к отдельным личностям, показав в пятой и шестой притче высокое, незаменимое достоинство для человеческой души светлой идеи об этом царстве, Христос Спаситель в седьмой притче представляет конечную судьбу царства Божия среди условий настоящей, земной действительности.

Приточный образ, которым Божественный Учитель воспользовался на этот раз, это – невод, предмет, который в числе других (посев, сокровище, жемчуг) хорошо был знаком первым ученикам Господа из факта призвания их к апостольскому служению в период первой Пасхи. Имея в виду успех проповеди Евангельской, Христос Спаситель говорит, что чрез проповедническую деятельность св. апостолов и их преемников в мире, представляющую волнообразное развитие, соберутся в недра Церкви Христовой разного рода люди от грубо естественного человека до тонко образованного человека культуры, от дитяти, полного внутренних стремлений к развитию, до прошедшего школу жизни старика, от Царя до нищего – и это на пространстве всей человеческой истории до ее конечного предела, т. е. вечности.

Действие слова Евангельского по отношению к сердцам человеческим, по смыслу притчи о неводе, представляется настолько широким и глубоким, что достигает до полноты своего развития: как невод не речной, а морской не прежде извлекается из глубины моря ловцами, как только тогда, когда наполнится разного рода рыбами, так проповедь Евангельская не прежде прекратится, как сделается известной всему обширному населению земного шара. Знакомому с мыслью о всемирном распространении христианства нет нужды повторять, какого порядка рука ІІровидения держится в преемственном ходе обращения ко Христу отдельных народов. В целях исторических и нравственных нельзя при этом не сказать, что если на место отпадшего от Христа народа Еврейского и вступили в недра христианства языческие народы, то все-таки среди свидетелей истины Евангелия остались многие из народа первого, между тем как из вторых народов, обратившихся ко Христу, оказались и гностики и манихеи, и анабаптисты и современные нам штундисты. Отсюда следует, что ведомо слово Евангельское разным членам человечества, а потому и направленная на благо Церкви Христовой деятельность проповедников христианства уподобляется морскому неводу, захватившему рыб множество и притом разного рода.

Мысль о том, что в состав общества верующих во Христа вводят лица разного свойства и направления, разных степеней образования, научным взглядов и убеждений, разных языков и племен, составляет также содержание притчи второй, которую с давних пор признавали за тожественную с притчей о неводе. Но помимо того различия, что в притче о неводе лица, входящие в общество Христово, изображаются со всеми тонкими изгибами своего сердца, представляясь под образом рыб, в притче же о пшенице и плевелах те же лица идут под двумя определенными образами, существенное отличие притчи о плевелах от притчи о неводе, в общем счете седьмой, заключается в том, что, по изъяснению Ольсгаузена, в притче о плевелах царство Божие представляется более в идее, в конечном состоянии, совместно с целым миром, а в притче «о неводе» – в настоящем несовершенном своем виде, как меньшее, содержащееся в большем, имеющее впрочем распространиться и совместить в себе это большее. При таком глубоком и многознаменательном значении притчи «о неводе», который и сам по себе представляет нечто растяжимое, понятно, чтобы правильно судить о качестве попавшего в невод, в нравственном смысле уловленного в лоно Церкви Христовой, извлекшие невод сначала сели, а потом хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон. Какого свойства и качества было это худое в притче подробно не объясняется, да это и не особенно существенная черта притчи; гораздо важнее, что занявшиеся разбором рыб и отделением добрых от дурных начали производить свое дело без поспешности, без замешательства, строго обдуманно, что и выражается термином: сели, выведенном в притче.

Вопрос о том, кто были те, которые занялись разбором и оценкой уловленного приточным неводом, должен был поселить недоумение в сознании учеников-слушателей притчи, не они ли те, которые должны произвести разборку рыбы в неводе, и не должно ли им в этом деле принадлежать первенство? Божественный Учитель изъяснением существенной части нашей притчи рассевает эти мысленные недоумения в глазах учеников; Он говорит, что только при кончине этого века Ангелы отделят злых из среды праведных; праведных соберут в небесных, вечных обителях, как хорошую рыбу собирают в сосудах, а худые выбросят вон, т. е. поставят вне границы святой церкви Христовой, или небесного царства. Что действительно Ангелы будут исполнителями строгого и нелицемерного разделения праведных и злых на суде Христовом при кончине мира, так это видно из прямого наименования их в изъяснении Христом притчи о неводе; тоже следует и из того, что о них свидетельствуется, что изыдут, т. е те, которые теперь незримы и сокрыты от взоров людей, а тогда будут выходить и нисходить среди людей, как свидетели благости и правды нелицеприятного Судии Бога. Таковы именно Гавриил-посланник Божественной благости и Михаил-исполнитель Божественного карательного суда; эти то Архангелы вместе с подчиненными им Ангелами и разделять некогда праведных и злых в мире человеческом, знакомом с христианством, или, как обозначается в другом Евангельском месте, одних отделят для блаженства, а других оставят на погибель. Конечно, в виду вышеуказанной характеристики членов общества Христова или Церкви, знакомых с Евангельским учением, церковь в поступательном своем развитии также сохраняет за собой право суда, произносить временные приговоры, на что дал Ей власть Сам ее Божественный Основатель и о чем у нас была речь при изъяснении второй притчи. Разумея пастырей Церкви на пространстве всей Церковной истории, облеченных между прочим и правом церковного суда над слабо или мало верующими, Архиепископ Тренч готов мысль о них, как посланников завета и в этом смысле ангелов (49 стх), – предполагать под разбиравшими лов, тогда как под извлекшими невод думает видит представление об Апостолах и их непосредственных преемниках. Такое различение двоякого класса лиц, представленных действующими в притче о неводе, Архиепископ Дублинский подтверждает аналогическими примерами различения лиц в притче о плевелах, в притче о браке царского сына и наконец в притче о талантах. Соглашаясь с этим толкованием Тренча приточных образов лиц, извлекших невод и разбиравших лов, мы возражаем только против допущенного Тренчем частью неправильного, частью противоречивого выражения мысли, именно там, где он говорит, что разбиравшие лов суть не ангельские служители на суде Божием, утверждая ниже, что под собирающими и выбрасывающими надо разуметь, как и следует, небесных ангелов. С личной аподиктической точки зрения мы должны сказать, что на притчу о неводе мы смотрим преимущественно. с эсхатологической ее стороны, изъясняя образы и выражения этой притчи в эсхатологическом смысле и признавая в заключение, согласно со Св. Златоустом, притчу страшной (φοβερὰ παραβολή), или, как думает Св. Григорий Великий (VI в.), такой, которой более должно бояться, чем толковать.

Источник: Притчи Господа нашего Иисуса Христа: [Толкование] / [Соч.] Н. Виноградова, преп. Вифан духов. семинарии. Отд. 1-4. — Москва : Унив. тип., 1890-1891. / Отд. 1: Притча 1-7. – 1890. — 42 с.